Спасите, мафия!

«С каждым ударом по телу и душе, сердце человека стекленеет, и только ему решать, разбить ли или сделать его хрустальным». (Сабир Омуров) Я терпеть не могу супермаркеты за вечную толкучку, злобных кассиров и не самые высококачественные продукты, но деваться мне, несчастной, было некуда: только в них можно купить всё и сразу, а нам надо было затариться основательно, причем как можно быстрее. Посему стопы свои я направила к продуктовому с режимом самообслуживания, который гордо именовался супермаркетом, хотя хим-быта в нем было довольно мало, и кроме хавчика и наипростейших чистящих средств там отовариться было просто нечем. Пройдя по залитым солнцем пыльным городским улицам с понатыканными тут и там деревьями, мы проперлись в огроменный магазин с высокими стеллажами, забитыми продуктами; холодильниками, полными полуфабрикатов и прочей охлажденной гадости; и прилавками со всякой несъедобной всячиной, которая явно была никому не нужна. Ямамото и Дино весело обсуждали всё, что видели, Рёхей вставлял ехидные замечания, я смеялась и пыталась поддержать их благое начинание затролливания суровой действительности в виде просроченных йогуртов на прилавке и прочих радостей жизни, Тсуна и Гокудера хмурились и явно пребывали в раздумьях относительно своего будущего, а народ вокруг на нас опасливо косился, и на лбу у граждан аршинными буквами было написано: «Откуда выпал этот зоопарк?» А зоопарк не выпал — он приехал на автобусе с козой, да. Так что не стоит на нас так смотреть: мы травмированы рогатым скотом. Психически… Накидав в корзину всё, что было необходимо, я вопросила: — Кому-нибудь что-нибудь особенное нужно? — Я бы не отказался от бананов, — выдал Такеши. — Не знаю почему, захотелось. — Тащи, — смилостивился сторож этого Зоопарка, то бишь я, и Ямамото, кивнув, ускакал на поиски ветки бананов. — А мне нужны бинты, — озадачил меня Рёхей. — Эластичные. — Ну, это уже не к продовольственному магазину, — растерялась я. — Потом в аптеку зайдем. А из еды что-то нужно? — Кетчуп, если можно, — улыбнулся Дино. А, ну да. Он же итальянец — как я забыла про помидоры? Склеротик… Я кивнула и, найдя огроменную бутыль красной мечты любого любителя пасты, поскакала не хуже Ямамото к кассам. Народу было не много, и вскоре я наконец начала выкладывать продукты на прилавок. К нам подрулил Такеши и, шваркнув мне в корзину ветку бананов, состоявшую аж из двенадцати фруктин, с ехидной улыбочкой утек куда подальше. Я фыркнула и продолжила выкладку продуктов, и минут через десять мы с моими мафиозными собратьями были уже на улице. Жара стояла невыносимая, и я мысленно жалела Франа и Бельфегора, ибо они шлялись в куртках, да еще и в черных. Мукуро жалеть мне не хотелось, а Бьякуран — «человек в белом», так что, может, и переживет последствия озоновых дыр и ультрафиолетового излучения в виде глобального потепления… По просьбе боксера, мы заскочили в аптеку, где Рёхей поставил на уши всех присутствовавших в лице фармацевтов и больных, гоняя аптекаршу туда-сюда и на полной громкости критикуя принесенные ею бинты, мази от растяжений, тальк и прочие радости спортсмена. Вот чего ему неймётся, право слово? Риторический вопрос… Наконец, затарившись всей этой ерундой, жизненно необходимой любому уважающему себя боксеру, мы поползли к автобусу в предвкушении еще одной встречи с «прекрасным» в лице тряски, животных и духоты. Ямамото и Сасагава отобрали у меня все сумки, кроме моей дамской, и я, сложив руки на груди, шествовала между этими двумя грабителями, они же мои носильщики. Нет, я не жалуюсь, помощь — это хорошо, наверное, но почему-то мне очень неудобно из-за этого. Впрочем, сами же напросились… Да и я бы попросту не доперла всю эту радость пронырливого прапорщика, в противном случае не стала бы о помощи просить. Это один из моих «пунктиков», который не исправить. Тсуна продолжал хмуриться, а мы пытались его развеселить, юморя и рассказывая анекдоты, правда, получалось плохо. Видимо, Савада уже себя окончательно похоронил и землицей присыпал, думая, что не выполнит задание. Автобус подошел как обычно с опозданием, но на этот раз — не катастрофическим, что бывало довольно часто, а всего на десять минут, и мы дружною гурьбою заползли в недра салона вместе с толпой страждущих. Пройдя в конец вагона, я обнаружила, что Ямамото закинул сумку на одно из сидений и, довольно улыбаясь, подзывал меня взмахами своей натруженной правой лапки. Я вопросительно на него уставилась и «подманилась», а он, кивнув на сидение, заявил: — Присаживайся. — Неудобно как-то, вдруг старушки зайдут? — пробормотала я. — Зайдут — встанешь, — пожал плечам мистер Логика и убрал сумку. Я уселась на старое, потертое сидение и, тепло улыбнувшись парню, пробормотала: — Спасибо, ты прям настоящий джентльмен… — Не-а, — рассмеялся Ямамото, — и рядом не стоял! Просто хотел, чтобы ты отдохнула. — Вот потому и джентльмен, — хмыкнула я. — Хотя в твоем случае, скорее, самурай. — Тоже верно, — усмехнулся Такеши. — Самураем его назвать сложно, — встрял Рёхей, — он слишком жизнерадостный. В том смысле, что он ничего всерьез не воспринимает. «Чья бы мычала», — хотелось съязвить мне, но я промолчала. Вернее, сказала то, что думала, но не о Рёхее, а о Ямамото: — Я бы не сказала. Если он не показывает, что чем-то расстроен, это не значит, что он не бывает печален. — Да ладно, — фыркнул Сасагава, а Такеши на меня удивленно воззрился. Я пожала плечами и отвернулась к окну: не хотелось поднимать тему того, что о них аниме снято — ни к чему. Им же наверняка неприятно об этом слышать… Ехали мы с тряской, но без лишних живностей, а потому пиджак нашего предводителя нападениям больше не подвергся. Незадолго до нашей остановки в салон вошла бабуленция с кошелкой, и я уступила ей место, зато так появилась возможность болтать с парнями, не вопя на весь салон, и у нас завязался довольно занимательный диалог на тему перевозки животных в общественном транспорте, в ходе которого я поведала, как однажды в автобус зашел мужчина с гусем, ущипнувшим меня за локоть. Мне было весело, а парни опешили, рассказ же о перевозимом в общественном транспорте поросенке и вовсе вогнал их в состояние глубочайшего афига, хотя чем коза лучше свиньи, я не особо догоняю… Вот за такими веселыми разговорами мы и прикатились к нашей остановке. Народ выпал из душного салона и счастливо вдохнул свежий, незагрязненный ароматами помоек воздух, я же и вовсе готова была прыгать от радости: «нет» городу, «да» полям, лесам и огородам! Ну да ладно. Быстренько зарулив к тете Клаве, я постучала в дверь зеленого домика, и эта самая тетя с довольным видом оглядела картину «Ямамото и Сасагава с сумками наперевес». Добавьте пакеты в руках Тсуны — он тащил одежку, включая мои новые сапоги, и отказывался ее отдавать даже своей «Правой Руке», и вы поймете, почему тетушка была довольна: она явно не ожидала, что я припашу гостей к труду и обороне. — Да. Вот такие пироги, — вяло бросила я, проследив за ее взглядом, и спросила: — Лошадки себя хорошо вели? — Да как обычно, — отмахнулась она. — Торнадо тяпнул Ваську, сына моего, когда тот его кормил, а в остальном всё в норме. Я закатила глаза и подумала, что Торнадо у меня и впрямь «зверь»: он же посторонних к себе на километр не подпустит, а двадцатилетний Василий об этом вечно забывал, вернее, надеялся, что уже стал своим и «на этот-то раз» Торр его точно не укусит. Ага, надейся и верь… Он ведь даже моих сестер к себе не подпускает. — Ну, как обычно, — пробормотала я, и тетя Клава рассмеялась. Она постоянно говорила Василию не лезть к Торру, но это было столь же бесполезно, сколь бесполезно переть против танка с иглой и пяльцами. — Ладно, мы поедем. Спасибо. — Да не за что, приезжай еще, — улыбнулась тетя Клава. — Ах да, чуть не забыла! Я ж пирожков напекла! С этими словами она скрылась в доме, а я, усмехнувшись и поняв, что скоро стану обладательницей наивкуснейших пирогов, почапала седлать коней и готовиться к переходу через Альпы, то бишь к поездке до дому, до хаты. Притащив первое седло, я начала мучить Лаванду, а Дино, не говоря ни слова и лишь странно на меня глянув, притаранил второе приспособление для мучения лошадей. Я закатила глаза и, сказав: «Спасибо, можно было не беспокоится», — вернулась к Лаванде, мирно всхрапывавшей и явно довольной жизнью, опровергая мой тезис о том, что седло бы ей приносило мучения. Когда все лошади обрели свои «броники», к нам вырулила тетя Клава и вручила мне пакетик пирогов «на дорожку». Парни удивленно глядели на то, как мы с тетушкой, пообнимавшись, расцеловали друг друга в щеки, после чего я отвязала Торнадо и, помахав тете лапкой, двинулась к калитке. Мафиозики последовали моему примеру и, вежливо попрощавшись с тетушкой (к Хаято это не относится: он промолчал и лишь сдержано кивнул), вывели лошадей с ее участка. На этот раз Ямамото забрался в седло гораздо более уверено, а вот Саваде мне вновь пришлось помогать, и мне даже показалось, что он еще больше нервничал и переживал из-за того, что мог свалиться. Однако наш босс всё же взгромоздился на Лаванду, и я, раздав парням по два пирожка, запихнула пустой пакет в карман и, самолично жуя пирог с яблоками, запрыгнула в седло. Назад мы ехали, весело болтая и перешучиваясь, причем с Ямамото у меня отношения явно стали более чем отличными, да и с Дино мы поладили. Рёхей продолжал вгонять меня в дикий афиг своей неуемной энергией, но я к нему прониклась уважением: он оказался очень умным, грамотным и интересным собеседником, хотя часто скатывался на тему спорта, а вот Тсуна совсем сник и молча сверлил дорогу взглядом, вцепившись в поводья, как утопающий в соседа. Гокудера же явно жалел, что не мог прикурить и нервно теребил поводья, раздраженно глядя на дорогу, и я даже подумала, что, возможно, Тсуне и впрямь придется ой как тяжело, если даже Хаято так разнервничался, а ведь он в Джудайме верит больше, чем в самого себя… Прикатившись с шутками-прибаутками к конюшне, я спрыгнула и, посмотрев на Гокудеру как на единственного, кто в состоянии осилить предлагаемый мною подвиг Геракла, спросила куряку: — А Вы не поможете Саваде-сану научиться расседлывать лошадей? Ему это пригодится. Гокудера одарил меня хмурым взглядом, но кивнул и, глянув на Тсуну, заявил: — Джудайме, это и правда может пригодиться. Тсуна с тяжким вздохом кивнул и, обреченно воззрившись на своего новоявленного учителя, подрулил к нему. Я же быстро расседлала Торра и отвела его в его денник, а затем взялась за остальных лошадей. Кстати, Дино мне активно помогал, хотя получалось у него не очень: он умудрился споткнуться, таща седло на место «обитания», да и видно было, что обычно он этим не занимался — уметь-то умел, но практики было мало. Отправив всех лошадок на место жительства, я потянулась, похрустела костями, поглядела на небо, лыбясь аки чеширский кот, а затем, махнув лапкой своим носильщикам, ухватила пакет Савады, всё еще возившегося с седлом, и почапала домой, бросив Тсуне: — Потом приходите ужинать: проголодались, небось, как папуасы перед высадкой Кука! Савада кивнул, не отвлекаясь от процесса, Гокудера продолжил объяснения, а мы с остальной мафией умотали в дом. Я начала готовить ужин, предварительно выдав парням футболки. По одной черной на каждого и по одной с принтом. Кажись, я повторила эпопею с табличками, купив разные шмотки, причем «с намеком» — баяню сама себя, ну да не важно. Ямамото досталась футболка с солнцем мультипликационной наружности, улыбавшимся от уха до уха, точнее, от лучика до лучика, темно-синяя и просторная. Рёхей обзавелся темно-зеленой футболкой с фотографией своего кумира — Мохаммеда Али (надо же было порадовать нашего зайца-энерджайзера, правда? Хороший ведь он парень!). Дино же была выдана черная футболка с висевшим на его двери Балто — полу-волком, полу-псом, и он озадаченно спросил, что это за собака, раз ее даже на футболках изображают. Я призадумалась и пообещала скачать ему этот мультик — пусть просвещается гражданин, а то совсем отстал от жизни — диснеевских героев в лицо не узнает… Хотя я и сама мало диснеевских мультиков смотрела — не мое это. Другое дело аниме! Но меня опять заносит… Тяжко вздохнув, я отдала Ямамото и оставшееся шмотье, а именно: футболку с принтом в виде мультяшной акулы-вегетарианки для Скуало (Дисней ныне популярен, что ж поделать?); с портретом героя Революции Павлика Морозова (угадайте, кому? Правильно! Какое счастье, что я ее нашла! Впрочем, в том магазине вообще коммунистической символики полно) Ананасовой Фее; с надписью «I hate juri» для Гокудеры (женщин ненавидит? Да. Значит, и юри тоже! Логика, ага); с медвежонком из мультика «Трям! Здравствуйте!», где пели песенку «Облака — белогривые лошадки» для Бьякурана (облака — небесный зефир! Логика почти на нуле, да и пофиг); со смущающимся мультяшным котенком, протягивающим букетик цветов, — для Тсуны; с огромной стрекозой во все пузо — для Франи (типа добыча для нашего Лягуха. Недостижимая…); с мультяшным парнем, развалившимся на троне и со скипетром в руке (для кого? Опять верно!) для царской хари; и для Хибари-сана — черная футболка с белой надписью «Even when you die…», то бишь чисто по-русски: «Даже когда ты умрешь…» (не решилась я главной опасности сего дурдома совсем уж стёбную вещь покупать, потому как от него меня и Тсуна не спасет, думаю. Он ведь на договор с Графом запросто наплюет и кокнет меня, несчастную, а мне в могилу рано). Народ ускакал к себе, а я принялась за готовку: часы показывали шесть вечера и рассусоливать было некогда. Приготовив рис и темпуру, точнее, рыбу в особом кляре, я решила, что больше ничего японского сегодня делать не буду и начала тушить овощи и проворачивать фарш для котлет, специально для Скуало же была зажарена красная рыба. Ну а Принцу пришлось готовить вместо котлеты отбивную. Эстет, блин… Ровно в шесть сорок всё было готово, а в духовку я запихнула меренги, так понравившиеся Зефирной Фее, правда, надежды на то, что Бьякуран спустится к ужину вместе со всеми, было мало. Покончив с готовкой, я уселась на свое законное место, спиной к двери, и буквально через минуту об этом пожалела. — Ку-фу-фу, — раздалось как раз таки прямо за моей спиной, и я чуть на стуле не подпрыгнула. Обернувшись и узрев рядом со своим стулом Ананасовую Фею (лучше б Зефирная приперлась, вот правда), я возмущенно заявила: — Подкрадываться нехорошо! Инфаркт кормилице сваяете, и будет Вам несчастье в виде голодухи! — Я способен и сам приготовить себе ужин, — заявил Фей и уселся на стул рядом со мной, положив правый локоть на стол и опершись щекой о ладонь. На нем был его черный плащеёк и байкерские перчатки, и я подумала, что мне его всё же жаль: в такую жару пафосность перевешивает и заставляет его косплеить курицу-гриль… — Раз вы такой самостоятельный, что ж не готовите? — фыркнула я, поднявшись и накидав ему овощей с котлетой. — Зачем утруждаться, если есть ты? — усмехнулся Мукуро. М-дя. Зря я сказала, что «тыкать» словесно меня можно всем: вот от этой гадости мне совсем не хочется слышать слово «ты». Фамильярничание не для врагов, а он мой враг, о да. — И впрямь, чего утруждать свой царственный афедрон, — хмыкнула я, усаживаясь обратно и складывая руки на груди. — Помощь ближнему входит в число качеств босса мафии, но никак не «идеального во всех отношениях» человека, эту самую мафию ненавидящего, но являющегося ее частью. — Ку-фу-фу, чем, интересно, я тебя так разозлил? — вопросила эта мерзость с ехидным выражением хари лица, упорно вглядываясь мне в глаза. Не свети своим фонарем с иероглифом «ад», не поможет! Даже если и погрузишь в иллюзию, всё равно не испугаешь, я, может, и слабая, но не трусливая. Ага, сказал человек, который вздрогнул от одного его хохота… Хотя вздрогнуть — одно, а быть трусом — совсем другое, но меня опять повело в философию. — Разозлили? О нет, я не злюсь. Расставлю точки над «i» сразу: я Вас просто не перевариваю, — фыркнула я. — Меня и не нужно переваривать: я не обед, — поддел меня Фей. — Однако причина неприязни мне любопытна. К Принцу с садистскими наклонностями такой агрессии не заметно, к хамоватому Хаято тоже. Даже мой ёрный ученик не вызывает столько негативных эмоций, значит, дело не в том, что я иллюзионист. В чем же? — Жизнь свою вспомните — поймете, — фыркнула я, глядя в окно напротив. На Мукуро смотреть не хотелось: я его правда терпеть не могу… И плевать, что я сейчас грубая наглая хабалка: я просто не могу любезничать с тем, кто меня бесит, потому как лицемерием не страдаю. — Ку-фу-фу, неужто тебя раздражает вся моя жизнь от рождения и до сего момента? — вопросил он, ехидно ухмыляясь. Хотя нет, скорее, загадочно… — Нет, только некоторые моменты, — съязвила я. Хотя я правду говорю: его существованию в колбе и детству я сочувствовала. Но становиться лживым манипулятором — не выход. Хотя, может, это я просто идеалистка и наивный пингвин… — Интересно, какие же? — продолжила допытываться куфуфукающая иллюзия. — Правда, что ль? — хмыкнула я, вставая и шлепая к окну. Лучше глазеть на вяло плывущие по серому небу облака, чем на это недоразумение с надписью на зрачке. Он Кена с Чикусой готов был в расход пустить, он Хром использовал, он побед нечестными способами добивался, он Франу, который априори защищаться бы не стал, шапку вилкой своей протыкал так, что макушку задевал, и парнишке больно было — как такого можно уважать? А главное, за что? — Нет, конечно, — усмехнулся этот гад. — Но лучше ответь. — А то что? — фыркнула я и внезапно почувствовала, что пол уходит из-под ног. Вот гадина такая! Шаринган свой заюзал, Итачи недоделанный! В цукиёми его, навечно! Или «Тысячелетие боли» Какаши-сэнсея на нем использовать! Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году! Мир вокруг стал распадаться, и я почувствовала, что падаю в пропасть. Было страшно — высоты я боялась панически, но я не заорала, браво мне! Просто судорожно пыталась уцепиться пальцами за воздух — ясен фиг, безрезультатно. Он же нематериален. Хотя это же была иллюзия, значит, слева от меня должен был быть стол, а передо мной — подоконник. Но я же падала! Причем, почему-то «солдатиком»: ножки вниз, темечко к потолку, разве что руки не по швам, а как у мельницы. А вокруг была чернота и летали странные осколки моей кухни: там кусок пола, тут — стены… Жутко!.. Но я обязана была продолжать бороться… Я сжала зубы как можно сильнее и вцепилась руками в воздух в том месте, где, исходя из логических соображений, должен был быть подоконник, в чем я была уверена на тридцать процентов, как сказал бы незабвенный L из «Тетради Смерти». Хотя он бы наверняка другой процент привел… О чем я думаю?! Паника накатывала волнами — одна сильнее другой, но я не орала — я продолжала сжимать зубы и кулаки и вглядываться в темноту, надеясь, что это скоро пройдет. Исчезнет, испарится… Но вот фиг я тебе, гадюка ты подколодная, доставлю удовольствие, завизжав и попросив всё это убрать! Хотя чувство падения в бездну — это ужасно… Но это ведь иллюзия. Иллюзия же? Я ведь не упаду?.. — Ку-фу-фу, — громом раздалось в пустоте. Заткнись, а то я за себя не ручаюсь, обрадушек чужому горю, причина всех несчастий мира, чирей на моей пятой точке! Вылетишь с фермы к чёртовой бабушке! — А теперь скажешь? — вопросил всё тот же гадкий голос всё тем же ехидным тоном. — Обойдешься, — прошипела я сквозь стиснутые зубы и почему-то почувствовала во рту солоноватый привкус. Опять иллюзия? — А теперь? — усмехнулся мой личный Чезаре Борджиа, и вокруг меня прямо в пустоте загорелось кольцо пламени. Жар был дикий, словно огонь был реален, и я подумала, что это вполне может быть и реальная иллюзия. Кольцо сжималось, а паника накрыла с головой. Я отпустила воображаемый подоконник и вытянула руки по швам. Всё, теперь точно солдатик… Но как же это страшно… Если сейчас никто не придет, он запросто может меня поджарить. Сказать и сдаться или молчать и терпеть? Нет, Мукуро. Я никогда не сдаюсь. Я не сдалась даже тогда… И сейчас не сдамся: это ничто по сравнению с тем, что живет в моей памяти. Обломись, выкидыш больной фантазии Копперфильда! — Скажешь? — прошелестел насмешливый голос. — Обойдешься, — снова прошипела я, с ужасом глядя, как к моим рукам подступают языки пламени. В следующий миг тыльной стороны моей левой ладони коснулось пламя, и я чуть не вскрикнула от боли. Реальная иллюзия! Я отдернула руку, но пламя сжималось всё сильнее. Сказать? Нет… Ну почему я такая упертая? Потому что обещала, что никогда не сдамся?.. И снова огонь коснулся моей левой кисти, и куда бы я ни отводила руку, следовал за ней. Как же больно, как больно… Слезы брызнули из глаз, но я продолжала сжимать зубы, тихонько подвывая и отчаянно жмурясь. Исчезни, исчезни, исчезни… Ненавижу тебя, мерзкая иллюзия, ненавижу, чёртов Ананас… Как же больно… — Ку-фу-фу. И вдруг всё прекратилось. И падение, и боль от сжигавшего плоть адского пламени. Я распахнула глаза и почувствовала под ногами твердую поверхность. Покачнувшись, вытянула руки вперед и со всей силы вцепилась в подоконник, который был именно там, где я и думала. Тридцать процентов превратились в сто, но как-то мне даже радостно не было… Я чуть не рухнула и всем телом навалилась на подоконник. На белый пластик упали две слезинки. Глупая влага, ты здесь никому не нужна! Сгинь… — А ты сильная… — послышался тихий шепот совсем рядом с моим ухом, и я ощутила горячее, просто огненное дыхание на своей правой щеке. Из последних сил я махнула правой рукой и ударила себя как раз по этой самой щеке, чтобы прогнать иллюзию. Только это оказалась реальность. И она больно схватила меня за запястье рукой, скрытой байкерской перчаткой без пальцев. — Ты странная. Мне нравятся бабочки, которые пытаются вырваться из паутины, — прошептала это гадина мне прямо в ухо, с силой сжимая мое запястье. — Так они только больше запутываются в сетях паука. — Да пошел ты, — четко сказала я, разжимая-таки зубы, и вдруг почувствовала дикую боль в губе. — Хм… Пыталась болью отрезвить себя? И не мечтай, от моих иллюзий еще никто не смог избавиться. — Хибари-сан избавился, — зло выплюнула я, практически повисая на подоконнике, потому что ноги уже не держали, а сил двигаться не было. — Ку-фу-фу. Вот ты и дала ответ, — рассмеялась эта мерзость своим отвратительным смехом. — Как обычно, я получил что хотел. Тонкие пальцы коснулись моей нижней губы и грубо провели по ней, а я отдернулась от иллюзиониста, как от прокаженного. Он рассмеялся, и тут за моей спиной раздался холодный уверенный голос: — Камикорос. Блин… Только этого мне не хватало! Они будут здесь драться? Чёрт, что делать?! Хотела бы я заорать: «Хибари-сан, сделай из этой иллюзии без капли совести ананасовое варенье», — но… не могу. Чёртов пацифизм! Ненавижу себя за него! — Надо же, неужто ты защищаешь это травоядное, Кёя? — съязвил Мукуро, оборачиваясь к Хибари-сану. Я титаническим усилием воли заставила себя тоже обернуться и увидела полное ярости лицо Главы Дисциплинарного Комитета. Он давно принял боевую стойку, а в руках его были тонфа. Полные жгучей ненависти черные глаза неотрывно смотрели в разноцветные ехидные глаза иллюзиониста. — Не надо, пожалуйста, — пробормотала я. — Не надо. Ну пожалуйста. Да что я могу? Ничего. И если сейчас тут будет бойня, я вынуждена буду сидеть в уголочке и мечтать, чтобы меня не задело… — Я защищаю только интересы Намимори, — безразлично ответил Ананасу Хибари-сан, пропустив мою просьбу мимо ушей. Ну правильно, да… Я другого и не ожидала. — Это травоядное мне безразлично. А тебя я забью до смерти. Ну вот, как и ожидалось. И сейчас здесь будет Мамаево побоище. За что мне всё это, а? Риторический вопрос. Слезы наворачивались на глаза, но я упорно старалась проморгаться и лишь еле слышно шептала, сама не знаю почему, возможно, из-за истерики, уничтожившей остатки разума: — Не надо. Хибари-сан, прошу. Не надо… — Похоже, твоя новая головная боль, Кёя, не хочет, чтобы я вновь тебя ранил, — выдала эта мерзкая иллюзия. Ты псих, Мукуро? Я не хочу, чтобы тебя здесь превратили в фарш! Мне трупы на кухне ни к чему! — Потому я предпочту… проявить сегодня толерантность. В следующий миг всё вокруг заволокло туманом, и куфуфукающая мерзость исчезла, но Хибари-сан нанес удары справа от себя и, как мне кажется, даже попал, а может, это просто плод моего больного разума. Важно то, что когда туман развеялся, Ананаса в пределах видимости не наблюдалось, а Хибари-сан зло на меня посмотрел и помчал прочь из кухни. «Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови», да? Неуловимый мститель, блин… Паника, истерика, рыдания и ненависть вдруг исчезли, оставив только пустоту и боль. Колени мои подогнулись, и я рухнула на пол. Сжавшись в комочек, я закрыла глаза и попыталась отрешиться ото всего. От боли в губе, от давящего чувства одиночества, от острого ощущения, что я никому не нужна… Внезапно моей щеки что-то коснулось. Я с трудом разлепила веки и встретилась взглядом с огромными черными глазами. Глупая мысль промелькнула в голове и тут же утопилась. Конечно же, это был не Глава Дисциплинарного Комитета: он бы никогда в жизни не подошел к жалкому, бесполезному травоядному. Это был Такеши. — Катя-сан, что случилось? — тихо спросил он. Тихо, но очень четко, уверенно и без тени веселья. А может, и света, потому как у него такое мрачное лицо было, что захотелось сказать: «А как же девиз про улыбку? Не хмурься». Но я этого не сказала. Лишь поморщилась и с огромнейшим трудом заставила себя сесть на полу. Ямамото тут же подхватил меня за плечи и сел рядом, прижимая к себе. — Кто? — тихо спросил он. — Я видел, как выходил Хибари. Он? — Нет, — пробормотала я. — Забей, Ямамото-сан, бывает. Всякое бывает. Сама дура — сама виновата. Нечего было подставляться и хамить. — Бельфегор? Это допрос? Очередной? Да что ж вы все меня так допрашивать-то любите?! Что я вам всем сделала плохого?! Что вам от меня надо?! Истерика подкралась незаметно, и я, оттолкнув ни в чем не повинного мечника, затараторила, пытаясь подавить вновь подступавшие к горлу слезы: — Да оставьте вы меня все в покое! Я устала уже! Устала! Отстаньте от меня! Видеть вас не хочу! Отстаньте!!! Ямамото замер, в глазах его на секунду проступила обида, а затем он заглянул мне в глаза, слабо улыбнулся и прижал меня к себе вновь. Я пыталась вырваться, брыкалась, отталкивала его всеми силами, но всё было бесполезно. — Поплачь, легче станет, — уверено сказал Такеши, и я замерла. «Никогда не плачь» — мне всегда говорили только это. «Слезы — признак слабости». А он… не посчитает меня никчемной слабачкой, если я заплачу? Я подняла взгляд и поймала грустную улыбку Ямамото. Он слегка кивнул, и из моих глаз сами собой хлынули слезы. Слабая… Какая же я слабая… Я беззвучно разрыдалась и уткнулась носом в плечо Такеши, скрытое белой рубашкой, а он осторожно гладил меня по волосам и что-то шептал, но я не слышала, что. Вернее, не понимала: он говорил, кажется, по-японски. Я уловила лишь одно слово. «Акирамэнайдэ» — не сдавайся. Его я выучила уже очень давно. Странно, почему Ямамото повторял его? Непонятно… Я начала успокаиваться от мягких, уверенных и очень заботливых прикосновений мечника и от его мерного шепота, от сердцебиения, которое заставляло мою собственную глупую сердечную мышцу биться медленнее и от ровного дыхания человека, который позволил мне выплакаться впервые в жизни… И вдруг в дверях кухни раздался резкий раздраженный голос: — Что здесь происходит? Чего эта глупая женщина истерит? — Ей плохо, Гокудера, — тут же ответил Ямамото без тени улыбки или ехидства. — Давай не сейчас? — Что случилось? — услышала я взволнованный голос Тсуны совсем рядом с нами. Я всхлипнула в последний раз, мощным усилием воли заставила себя отлепиться от Такеши и, быстро вытирая рукавами лицо, попыталась встать. Безуспешно: ноги отказывались меня слушаться. Гадство! Устроила тут Всемирный Потоп! Ненавижу себя за эту слабость! Я продолжала попытки подняться на ноги, но тут Ямамото осторожно приобнял меня за плечи и помог сесть на диван. Я благодарно кивнула и попыталась дышать глубоко, чтобы остановить слезы, всё еще бежавшие из глаз. К счастью, это мне вскоре удалось. Я всё же неплохо умею давать себе пинка и останавливать эту глупую влагу, непонятно зачем бегущую из глаз… Последний раз вытерев щеки рукавами, я шмыгнула носом и вперилась взглядом в пол. Дойти до комнаты я не смогла бы, а смотреть на парней просто не было сил. Слабачка, да. Ну и наплевать. — Что случилось? — осторожно повторил свой вопрос Тсуна, но я упорно помотала головой с мыслью: «Да ни за что я не расскажу, а то вы разбор полетов устроите! А из-за меня разборки в коллективе устраивать не надо». — Такеши, что? — переадресовал свой вопрос мечнику Савада. — Я не знаю, — пробормотал тот. — Я пришел — она лежала на полу, совершенно никакая. Я помог ей сесть, и она расплакалась. Я видел, как Хибари выходил из кухни, но она говорит, это не он. — Это не Хибари-сан, Катя-сан? — напряженно спросил Тсуна. — Нет, конечно, — пробормотала я. — Забудьте, а? Всё уже нормально, не делайте из мухи слона. — А кто? — настаивал Савада. — Мукуро? Черт, про его феноменальную интуицию я и забыла! Гадство! Не врать же ему? — Я же говорю, забудьте! — поморщилась я. — Да, он, — кивнул своим мыслям Тсуна. Савада, я ненавижу твою интуицию… — Гокудера, найди его чуть позже, нам придется с ним поговорить. — Джудайме, думаете, сможете его убедить ее не трогать? — насторожился курильщик, и я с удивлением подумала, что он почему-то не злится на такое решение босса. — Нет, — грустно вздохнул Савада, вставая напротив меня. — Но я должен понять, чего он добивается. — Жаль, что не получится его утихомирить, — с какого-то перепоя пробормотал курильщик. — Совсем уже… — Да, жаль, — поморщился Савада и обратился ко мне: — Катя-сан, расскажи, как было дело? Я закатила глаза, понимая, что бесполезно что-либо скрывать и пробурчала: — Да ничего не было. Он пришел сюда, я нахамила, он спросил, за что я его так ненавижу, я отказалась отвечать, и он зашвырнул меня в иллюзию падения. А потом убрал ее, и тут пришел Хибари-сан. Они чуть не подрались, но Ананас, к счастью, свалил куда подальше. Вот и всё. — А это? — хмуро вопросил Такеши, слегка коснувшись моей губы, которая всё еще дико болела. Я последовала его примеру и облапала собственную моську лица — на пальцах осталась кровь. Значит, это всё же не было иллюзией… — Я просто губу прикусила, — тяжко вздохнула я, поняв, наконец, что произошло. — А это? — еще больше нахмурился Такеши, осторожно поднял мою левую руку и повернул ее запястьем к моему лицу. Что странно, она была красноватой: если иллюзия была реальной, мне грозил бы ожог третьей степени, если нет, почему покраснение до сих пор не прошло? А может, иллюзия лишь при первом прикосновении была реальной, а затем стала обычной?.. Вот только это мне не поможет решить, что ответить мечнику… — Да просто… хм, — очень многозначительно. Прямо древнегреческий оратор. С ума сойти… Хотя я болтливостью никогда не отличалась — неудивительно. — Ши-ши-ши, что за собрание? — раздался из дверей шипящий смех, и я отчаянно захотела шандарахнуться лбом о столешницу и никогда больше не поднимать головы. Но реальность жестока, как палач перед казнью, и я продолжала сидеть без движения, упорно глядя в пол. — Ничего особенного, — пробормотал Тсуна. — Мы разберемся. — Ооо, у Принцессы кровь? — разулыбался Гений Варии, подходя ко мне вплотную и грубо стирая кровь с моей губы. Я резко дернулась и зло прошипела: — Свою пей, некрофаг чёртов! — Принцесса чересчур языкастая, — еще злее прошипел Бельфегор. — Может, ее и впрямь умертвить, чтобы соответствовать статусу некрофага? — Хватит. Бельфегор-сан, не надо, Катя-сан, успокойтесь, — попытался воззвать к нашему разуму Тсуна. — Врой! Что за вонь? — выдал только что вошедший Скуало, не обращая на игравшего стилетом Принца, зареванную меня и растерянного Тсуну никакого внимания. О чем он? У меня нос заложен… Ааа! Меренги! Я попыталась вскочить, но чуть не рухнула, и Такеши тут же усадил меня обратно. Я ткнула пальцем в духовку и забормотала: — Выруби, выруби! Там эти!.. Выруби на фиг! Такеши растеряно на меня воззрился, затем до него дошло (так и тянет сказать: как до жирафа), и он, наконец, выключил духовку. Блин, у меня насморк, ладно, а они что, совсем ничего не чувствуют?! Мафии нюх отбило вместе с Гением королевских кровей? Печалька… — Блин, — простонала я, закатывая глаза. — Зефирной Фее печенек не будет! Да, кто о чем, а я о благе окружающих. То ли это защитная реакция аномального мозга, то ли я просто хочу перевести тему, причем сама не знаю, какой вариант верный. Еще одна печалька моей жизни — сама себя не понимаю, а других поучать берусь… — «Зефирная Фея»? — озадачился «Тунец». О да, брат, ваши клички в этом мире просто кошмарны… Только с кликухой гадкой Ананасины согласна! — Бьякуран, в смысле, — вяло пояснила я и распласталась на столе. — Берите сами хавчик, мне тупо лень. — Конечно, — кивнул Тсуна и поскребся к шкафу с тарелками, расположенному рядом с плитой. Я подумала, что каюк моей посудке, но ситуацию спас Ямамото. Тоже мне, Черный Плащ спешит на помощь… Впрочем, мне его благодарить надо, а не язвить: он сохранил в целости и сохранности мой капитал, а то пришлось бы мне новый сервиз покупать. Тсуна выудил тарелки из шкафа, а мечник начал бодренько, с лыбой от уха до уха раскидывать народу хавчик. — Спасибки, — протянула я и ткнулась лбом в стол. Всё, я помер — ждите мое явление после Воскресения Мертвых… Народ расселся вокруг стола, причем Бельфегор всё время злобно шишишикал, и мне хотелось швырнуть в него чем-нибудь потяжелее. Мне что, правда этот социопат когда-то нравился? Убейте меня. А хотя я и так трупик… Когда ужин был роздан, причем даже меня не обделили, я вяло поморщилась и сказала, что есть не буду. Вместо этого я решила пойти наверх, дабы не смущать очи сестриц моих своим трагичным фейсом. Я встала и, пошатываясь, пошуршала на выход, а Ямамото осторожно спросил: — Тебе помочь? — Добреду, — отмахнулась я. — Но спасибо за предложение. — Тебе надо рану обработать, — нахмурился мечник. — Да пофиг, — закатила глаза я и пошлепала наверх. Взбиралась по лестнице я как альпинист на верхушку Эвереста: медленно, с передышками и гневными одами «архитектору» сей непреодолимой высоты. Может, и правда стоило принять предложение о помощи? Да ну, он ведь ужинает, чего его отвлекать? — Чтоб тебя разъязвило! — пробурчала я, обращаясь к лестнице, и наконец-таки преодолела сию преграду. Ура, высота взята! Только мне как-то не радостно… Доплетясь «по стеночке» до своего «убежища», оно же моя бобровая хатка, оно же комната шизанутой анимешницы, я упала на кровать и шумно выдохнула. Опять подступали слезы, но я подавила их титаническим усилием воли. Я ж вообще Титан, ага. Правда, мелкий, хлипкий и слабенький, но Титан. Хотя лучше сказать «Титаник»… на Фонтанке. «Наутилусы» что-то вспомнились… Спеть, что ли? Впрочем, вряд ли: когда на душу вылили галлон валерьянки и натравили на нее табун диких котов в период весеннего обострения, не до песен, даже грустных. Я просто лежала с закрытыми глазами и мечтала больше никогда их не открывать. И чего я такая дура? Риторический вопрос. Задолбало всё, и я сама себя задолбала в первую очередь…