Спасите, мафия!

«Больше всего оживляет беседы не ум, а взаимное доверие». (Франсуа де Ларошфуко) До дома тети Клавы мы добрели без происшествий, что удивительно, учитывая их обилие в первой половине дня. Зарулив на участок, мы потопали к конягам, и Маша возопила на всю округу: — Тёть Клав, мы явились, выходи встречать, я тебя обнимать буду! — Иду-иду! — донеслось из открытого настежь окна, и вскоре зеленый деревянный домик выдал улице свою пленницу — весь день солившую огурцы тетушку в синем с крупными алыми розами платье до середины икры и белом переднике. На голове ее как обычно красовался пучок, а на щеке примостился белый лейкопластырь. — Производственная травма? — деловито осведомилась Маня, подруливая к тетушке и начиная лобзать ее, как у нас принято, «аж три раза в щечки». — А то! — усмехнулась тетя Клава, завершив ритуал. — Меня кот наш, Тишка, оцарапал, когда я его от кадки с огурцами оттаскивала. Он же их страсть как любит — огурчики свеженькие! Вот меня и расцарапали в процессе спасения овощей. — Жестоко он, — протянула Маня, топая к лошадям. — И не говори, — рассмеялась тетя Клава, подходя ко мне и повторяя процедуру обцеловывания «почти племяшки». Мы же ей и правда как родные… — А ты ему бы кинула на пол кусочек огурца, он бы сам от бочки отстал, — предложила я. — Э, нет, — рассмеялась женщина. — Тишка у нас максималист и ради одного кусочка целую бочку не оставит! — Ку-фу-фу, какая верная позиция, — влез в разговор Ананас и, подрулив к нам, чмафнул ручку зардевшейся мадам, продолжавшей умиляться на его прямо-таки прущие из ушей манеры, когда их требовала ситуация или его укуренная в хлам логика. — От жизни надо брать всё самое лучшее и, желательно, побольше. — А ты уже взял это самое «лучшее»? — покосившись почему-то на меня, вопросила у хитрой Феюшки-полицейской тетя Клава. Не к добру это, надо линять… — Стараюсь, — усмехнулся Мукуро и ни с того ни с сего закинул на меня свою ласту, в наглую приобняв меня за плечи. А не охамел ли он, позвольте спросить?! О нас и так вся деревня сплетничала, так он еще масла в огонь подливает! — Ты что творишь, потомок Борджии?! — возмутилась я, пытаясь вырваться, а он, вздрогнув, вдруг притянул меня к себе и прошептал на ухо: — А ты настолько против? Тебе так противно? Так неприятно? Ну, если это так, то, может, перешагнешь через себя, чтобы сказать мне «спасибо» за то, что я не погрузил в иллюзию того паренька на рынке, а? — Я из благодарности такого не сделаю, дебил! — возопила я и оттолкнула его. — И вообще, я ж тебе до фонаря, так чего ты лапы распускаешь? И если бы тебе реально хотелось меня обнять, ты бы ни в жизнь не сказал: «Сделай это в качестве благодарности»! Зачем издеваться-то?! Ананас на меня недоуменно воззрился и, ухватив меня за правое запястье, спросил: — А с чего ты взяла, что я издеваюсь? — Дурак ты, — устало сказала я. — Просто дурак… Ты слишком гордый, чтобы выманивать такое в качестве благодарности, если тебе это и впрямь нужно. Это я точно знаю. — Отойди от нее, — раздался знакомый голос справа от меня, и Мукуро, бросив на комитетчика раздраженный взгляд, вдруг рванул меня на себя и, крепко обняв, протянул: — А вот и принц на белом ёжике! Пришел спасти свою принцессу? Сначала у Бэла диадему отбери, а то твой статус не ясен! — Камикорос, — процедил Хибари-сан, завел руки за спину, материализовал тонфа и тут же встал в боевую стойку. Вот блин! — Оя, оя! Будешь драться с безоружным противником своими железками? Как низко, — протянул иллюзионист, ехидно ухмыляясь и не обращая внимания на мои попытки выбраться из его захвата. — Ты? И без оружия? — усмехнулся комитетчик, снова заводя руки за спину. — Это невозможно. Но я уберу тонфа, раз ты без трезубца. — Ку-фу-фу, какое благородство! — язвительно бросил вечный провокатор и, отпустив меня, отскочил назад. — Мальчики, не надо драться! — возмутилась тетя Клава, но Мукуро, подмигнув ей, помчал к выходу с участка. Гадство! Опять из-за меня какая-то ерунда происходит! Как они без оружия и без возможности использовать Пламя драться собираются?! Мукуро ведь накладывает на себя иллюзию, и если она развеется, нам всем придется несладко, да и без трезубца он вряд ли сможет что-то противопоставить… Стоп. Почему я беспокоюсь об этой гадости? Он ведь меня только что облапал, чтоб поиздеваться! Он бы точно не сказал таких слов, если бы ему на самом деле хотелось, чтобы его обняли. Это было лишь позёрство перед моей тетушкой и попытка поизмываться надо мной и Хибари-саном, потому что он знал, что главу CEDEF это выведет из себя! Погодите. Но если он знал, что будет бой, получается, он нарывался на драку? А зачем? Без использования иллюзий ему ведь не победить… Это нелогично! А Мукуро — человек логики! И вообще, что происходит? Почему он решил подраться именно здесь и именно сейчас? Ничего не понимаю! Хотя нет. Одно точно стало ясно — он меня использовал, чтобы спровоцировать Хибари-сана на бой. Вот гад! Я ему что, марионетка?! Да нет, это всё слишком глупо для того, кто живет по закону «не просчитав все варианты, не совершай ни единого шага в жизни». Погодите, а что если… Что если это просто попытка показать, что я была не права? Он ведь сказал, что будет моим другом, устроил в институте ту разборку, чтобы меня защитить, по моей просьбе отпустил того воришку — он ведь и правда старается стать моим другом! А я вместо того, чтобы это заметить, весь оставшийся день провела с Хибари-саном, и на него даже не посмотрела… Я… причинила ему боль? И, может быть, он просто всем этим хочет показать, что о нем забывать не стоит? И всё равно всё это слишком абсурдно выглядит. Но что если всё на самом деле куда проще? Ведь Мукуро хоть и гений, хоть и до безобразия логичен и расчетлив, но он тоже человек, и у него тоже есть сердце… Кажется, я всё же поняла… Это не попытка отомстить и не попытка привлечь внимание — у него слишком изощренная фантазия, чтобы вот так глупо пытаться добиться таких целей. Скорее, всё началось с простого проявления подсознательного желания быть ближе, не просчитанного на десять ходов вперед, как обычно, а слова о плате — попытка оттолкнуть меня, чтобы я не подумала чего-то лишнего, например, что он в меня влюбился. Он обнял меня, не подумав, потом начал выкручиваться, а когда услышал голос Хибари-сана, по привычке решил взбесить его еще больше, да и то, что я именно с ним весь день провела, тоже свою роль сыграло. Его реально задело мое поведение, и потому он поступил именно так — необдуманно и не спланировав всё на сто пунктов вперед. Он — человек-робот, вечно из всего извлекающий выгоду — просто поддался эмоциям и обнял меня, потому что был уязвлен. А потом всего лишь попытался выпутаться из сложившейся ситуации, не больше. Он не хотел ни издеваться надо мной, ни начинать всю эту катавасию с дракой. И только одного я понять не могу: зачем он вообще всю эту «поимку преступника» затеял? Ааа, я уже не знаю, что и думать! Но пока я размышляла, события не стояли на месте. Хибари-сан атаковал Мукуро врукопашную, и иллюзионисту приходилось отступать, потому что без трезубца он был явно слабее своего противника, но держался, к слову сказать, очень хорошо. Что интересно, он и впрямь не призывал иллюзии — это было заметно по поведению Хибари-сана, но победить без них он бы точно не смог. — Что ж такое-то, ну что ж такое-то? — причитала тетя Клава, а Маша, подойдя ко мне, прошептала мне на ухо: — Слушай, это твои поклонники — тебе с ними и разбираться. Останови их, а то либо Мукуро прибьют, а он хоть и гадина, но не совсем уж мерзкая гадина, либо он вынужден будет иллюзии призвать, и это совсем фигово будет. Смотри, уже толпа зрителей собралась. И правда, из многих окон высовывались любопытные деревенские, а к заборам липли дети и самые любознательные представители взрослых. Бабульки, привлеченные шумом, побросали лавочки и тоже присоединились к наблюдению, встав вдоль дороги, как мертвые с косами, и я, подумав, что этот дурдом остановить у меня всё равно не получится, но надо попытаться, ломанулась к калитке. Выбежав на дорогу, я, не приближаясь к бойцам на опасное расстояние, попыталась воззвать к их разуму вербально, но была ожидаемо отправлена в игнор. — Мукуро, перестань! По форме ты был не прав, но по сути была не права я: ты не собирался издеваться надо мной, а я сразу не поняла. Но лучше поздно, чем никогда — до меня всё же дошло, что я с тобой некрасиво поступила. Извини, правда! Но ты не сможешь без оружия ничего поделать в такой ситуации, давайте все успокоимся, пожалуйста! Хибари-сан, ты сильнее Мукуро, когда он не может использовать свое оружие, это же не та победа, которая принесет тебе удовлетворение, пожалуйста, хватит! Я его просто не так поняла, подумала, что он надо мной поиздеваться решил, но это не так — он просто неверно выразил свою позицию, и я, не понимая его, разозлилась. Давайте успокоимся, пожалуйста! Это моя вина! Они никак на мои слова не прореагировали и продолжали бой, а мне оставалось лишь следовать за ними и продолжать нести ненужную им бесполезную ерунду, внимательно следя за их движениями… Удар, еще один, и еще. Атаки Облака Вонголы становились мощнее с каждым новым выпадом, а защита была непробиваема, и всё, что оставалось иллюзионисту — отступать, пытаясь защитить жизненно важные органы и ради этого порой пропуская менее существенные удары. Движения мафиози становились всё быстрее и уже выходили за рамки способностей простых людей, а ненависть, горевшая в глазах обоих, граничила с безумием. Прикрывая от града ударов голову и шею, Мукуро фактически был лишен возможности пользоваться правой рукой, а левой он вынужден был защищать торс, но надолго бы его не хватило. Постепенно его движения начали замедляться, иллюзионист начал выдыхаться, а Хибари-сан, всю жизнь сражавшийся врукопашную, и не думал снижать темп. Мгновение — и очередной мощнейший удар Облака Вонголы, направленный в челюсть ее Тумана, достиг цели. Мукуро пошатнулся и упал, а я, забыв об опасности, кинулась к нему и, упав на колени рядом с потерявшим сознание иллюзионистом, загородила его от нового удара, опершись руками о землю у его лица. Но этот удар и не собирались наносить — Хибари-сан, опустив руки, встал рядом с Мукуро и зло процедил: — Я не собираюсь бить противника, потерявшего сознание. И если он тебе так дорог, несмотря на то, как поступил — вперед. Окажи ему помощь. Он развернулся и пошел к дому тети Клавы, а мне почему-то вдруг стало очень больно. И не потому, что он на меня разозлился, а потому, что я допустила мысль о том, что он может ударить человека, потерявшего сознание. Хотелось расплакаться и извиниться, но я не могла оставить иллюзиониста лежать на пыльной дороге без сознания. Эмоции эмоциями, но вся эта заварушка произошла из-за меня, и я обязана была сначала оказать помощь Мукуро, а затем уже идти извиняться перед Хибари-саном. Ведь фокусник был прав, что разозлился на меня: он предложил мне дружбу, и я приняла ее, а теперь игнорирую его, и это низко. Я должна была ему помочь. Да и не только потому, что он мой товарищ — человека без сознания бросать нельзя. Я закусила губу и осторожно попыталась привести иллюзиониста в чувство, похлопав его по щекам. Нижняя губа Мукуро была рассечена, и на ранке выступила кровь, веки были неплотно сжаты, а лицо его почему-то казалось умиротворенным и очень спокойным… — Мукуро, — прошептала я, снова пошлепав его по щекам. — Давай, приходи в себя. Ау, слышишь? Подъем! А то распущу тебе твой ананас и… Я вдруг поняла, что иллюзию он больше поддерживать не может, и испуганно обернулась, но к нам уже шли остальные мафиози, ведя в поводу лошадей, и Фран, кивнув на свою спрятанную в карман куртки правую руку, с безразличным видом мне подмигнул. Я поняла, что он удерживает на учителе иллюзию, и вздохнула с облегчением, но вдруг увидела Хибари-сана, выводящего Мемфиса из ворот участка тети Клавы. Даже не обернувшись в нашу сторону, он вскочил в седло и пришпорил коня. Почему-то мне стало очень больно, но я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и снова попыталась привести Фея в сознание, на сей раз потянув его за щеки. — Вставай, соня! — чуть громче, чем до этого, сказала я, теребя фокусника за щеки. — Петух давно пропел, подъем! Мукуро наконец пошевелился, а, проморгавшись, закрыл лицо ладонями и, шумно выдохнув, прошептал: — Да уж, удар у него и впрямь слишком сильный. — А иллюзионисты — существа хрупкие, — грустно улыбнулась я и потрепала Фея по волосам. — Вставай давай, а то замерзнешь. Надеюсь, сотрясение мозга ты не получил. Домой приедем — проведу «обследование»: я ж какой-никакой, а «человек в белом халате»… — Почему ты не пошла за ним? — оторвав руки от лица и с подозрением воззрившись на меня, спросил фокусник, игнорируя мою тираду о первой помощи. — Ты же злилась, так почему… — Ты вообще меня слышал? — возмутилась я, перебив его. — Или ты решил, что я вру ради того, чтоб бой остановить? Мукуро неопределенно помахал в воздухе ладонью, и я, закатив глаза, пояснила: — Дурак ты, я не лгала. Это моя вина, что начался этот бой, и не потому, что я тебя оттолкнула только что, а потому, что сделала это куда раньше, когда весь день провела с Хибари-саном, хотя ты просто хотел мне показать, что ты мой друг и тебе можно доверять, — Фей поморщился, а я тихо продолжила: — Я поняла, почему ты меня обнял. Это ведь было неосознанно, да? А потом, чтобы я не подумала лишнего, ты по своему обыкновению решил сказать гадость, чтобы меня оттолкнуть, отсюда и выплыла тема «благодарности». А я этого не поняла и наорала на тебя. Извини, — Мукуро, подозрительно на меня глядя, кивнул, то ли в подтверждение моих слов, то ли в качестве прощения, и я решила всё же задать вопрос, который не давал мне покоя: — Я только одного не понимаю: зачем ты вообще пытался карманника поймать? — Потому что мне было скучно, — глядя мне в глаза, прошептал Мукуро таким тоном, словно вещал что-то очевидное. — Я не собирался вести его в полицию — хотел припугнуть иллюзией. Кусающийся кошелек или что-то подобное. — Ну ты даёшь, — фыркнула я. — Это что, попытка наставить людей на путь истинный? — Нет, мне просто было скучно, говорю же, — поморщился Фей, отводя взгляд. Врет и не краснеет! Вот ведь бяка! Он стопудово хотел понизить уровень преступности в городе вот таким оригинальным способом, но не хочет этого признавать. Вот ведь чудо в перьях! Я потрепала его по волосам и, протянув руку, встала и сказала: — Ну что, идем, горе мое луковое? Точнее, ананасовое. — Идем, — нехотя ответил иллюзионист и, взяв меня за руку, поднялся, ничуть на нее не опираясь. И что это за самостоятельность такая? Ну да ладно. У каждого свои тараканы в голове, а я и сама помощь принимать ненавижу. Я отпустила руку иллюзиониста и, отряхнув колени, помогла ему стряхнуть пыль с плаща, а Мукуро вдруг, поймав меня за руку, прошептал: — Прощаю. Но помни, что я и впрямь предложил тебе дружбу, а от него ты этого никогда не дождешься. Хотя… Я тоже был не прав, что распустил руки. Я ошалело воззрилась на парня, глядевшего на горизонт с печальным выражением лица, а затем шепотом спросила, не скрывая подозрительности в голосе: — Эй, только вот не говори мне, что ты не вышел из боя лишь потому, что хотел прочистить голову? Ты что, знал, что тебя всё же ударят, и не прекратил бой, потому что мысли были в хаосе, и ты пытался так себя в норму привести?! — Нет, конечно, — фыркнул Мукуро и отпустил меня, вот только возмущение его было совсем не искренним, и я поняла, что моя догадка верна. Эх, и совсем он не бяка, хоть и активно старается доказать обратное, а я попалась на внешние проявления, не видя сути… — Мазохист, — хмыкнула я и, поймав возмущенный взгляд фокусника, добавила: — Но я тебя прекрасно понимаю: иногда выпустить пар — отличное решение, особенно если рядом враг. Мукуро неопределенно повел плечами и улыбнулся мне уголками губ, причем не ехидно, а по-настоящему, и я, улыбнувшись ему в ответ и взяв его под руку, потащила к тетушкиному участку. Сестра Игоря стояла у забора, держась за выкрашенные в зеленый цвет вертикальные узкие планки, и перепуганным взглядом смотрела на моего раненого товарища. — Тетя Клава, — обратилась я к женщине, подходя к воротам, — ты извини за это всё. У нас с Мукуро недопонимание возникло, вот мы и поцапались, а Хибари-сан — мой друг, потому попытался меня защитить. Ты уж извини, такого больше не повторится. Мы не хотели в деревне переполох устраивать. Передашь соседям, что мы приносим свои извинения? — Всё точно в порядке? — недоверчиво протянула тетушка. — Больно уж ты на него шипела только что. — Точно, — кивнула я и, покосившись на стоявшего слева, бледного как полотно Фея, добавила: — Это моя вина, но, надеюсь, таких недопониманий больше не возникнет. — Ну прости, в следующий раз я буду сразу высказывать тебе все свои претензии, — многообещающе заявил фокусник, хитро прищурившись, а я лишь хмыкнула в ответ. Дождешься от этой скрытной бяки, как же! А было бы хорошо — избежали бы кучи ошибок, которые наверняка еще возникнут… — Ну и хорошо, что всё уладилось, — улыбнулась тетя Клава. — Очень за вас рада, надеюсь с тем парнем вы тоже разногласия уладите! Это вряд ли, но не говорить же об этом постороннему человеку? Хотя я была бы рада, если бы они хоть немного более мирно начали сосуществовать… — Я тоже на это надеюсь, — абсолютно искренне кивнула я, и краем глаза увидела, что Мукуро ехидно закатил глаза, словно говоря: «Это невозможно, наивное дитя полей и огородов!» Ну и пусть я наивная. Я всё равно буду верить в чудо… — Ну что ты, Мукуро, — влезла в чужую разборку наблюдательная тетя Клава. — Не важно, кто виноват в проблеме в большей степени, потому что виноваты всегда обе стороны. Хоть в чем-то, но тот, кто считает себя абсолютно правым, всё же виноват. Потому, если уж вы в одной компании, попробуйте не искать виноватого во всем, а смириться с тем, что на плечах каждого из вас есть хоть небольшой, но груз вины. А если виноваты оба, можно если и не помириться, то хотя бы не усугублять положение. Что скажешь? — Вы очень мудры, — с милой лыбой решил сподхалимничать Фей. Я уже говорила, что он хитрюшный? Я повторюсь. — Я непременно поразмышляю над Вашими словами и приму их к сведению. — Ой, какой ты молодец, — умилилась наивная, как пять копеек, тетя Клава, прижав ладони к сердцу. — Взрослая, разумная, полностью состоявшаяся личность! И умненький, и вежливый, и ни внешне не обделен, ни силушкой богатырской. Настоящий рыцарь! Катя, береги его: такое сокровище на дороге не валяется! «Только что валялось», — саркастично подумала я, но сказала иное: — Ага, буду беречь как зеницу ока. Ну, мы пойдем? — Ой, конечно, конечно, — всполошилась наша местная сводница и, распахнув калитку, пропустила меня и иллюзиониста на участок. Мы быстро отвязали лошадей, не слушая пересуды толпы деревенских жителей за забором, и вернулись на дорогу. Мукуро, с сомнением посмотрев на седло, вставил ногу в стремя, а я, подхватив его под локоть, скомандовала: — Только медленно! И плавно. Он хмыкнул и осторожно сел в седло, а я, вскочив на Торра, обратилась к остальным: — Ребят, вы, если хотите, поезжайте вперед галопом, как ты, Маш, хотела, но мы поедем медленно, ему нельзя сейчас в галоп переходить. — Не проблема, — отмахнулась моя сестра, вскакивая в седло. — Мы и так проедемся. Погодка хорошая, почему бы не прогуляться? Хотя Сасагава-сану придется нелегко на его велике. — Не проблема! — заявил боксер, оседлав советский велосипед. — Я экстремально медленно буду нарезать круги вокруг вас! — Ну и класс, — в рифму ему ответила Маша и тронула поводья. Мафия тоже взгромоздилась на лошадей, и мы поехали домой. Маня всю дорогу пыталась разрядить обстановку шуточками, а Дино ей в этом усердно помогал, но после этой сцены настроение у меня было совсем на нуле, и печаль развеиваться не собиралась. На подъезде к ферме странно-тихий Ямамото, почему-то не шутивший всю дорогу, вдруг спросил у меня: — Катя-сан, если не хочешь говорить, что случилось, не говори, но я же вижу, что ты мучаешься. Может, расскажешь нам, что случилось? Вдруг станет легче? Все разом замолчали, и я, тяжко вздохнув, вкратце пояснила, что случилось, не вдаваясь ни в причины того, почему Мукуро меня обнял, ни в причины того, что он не вышел из боя, ведь почти никто из мафии не видел начало сегодняшнего конфликта непримиримых врагов — они лошадей привязывали. Ямамото улыбнулся и кивнул, явно поняв всё правильно, а Бельфегор, прошишишикав, заявил: — Принцесса явно хотела объяснить всё Облачному идиоту, но осталась с раненым! Это благородно, Принц одобряет! — Да мне и без одобрения неплохо живется, — ощетинилась я. — Я осталась, потому что хотела остаться. Я вообще всегда поступаю так, как подсказывает мне совесть, и каков бы ни был мой поступок, я в одобрении не нуждаюсь. Ни в чьем. — Оя, оя! — вмешался ехавший справа от меня Ананас ехидным тоном. — Что, даже в одобрении своего рыцаря, любящего животных? Кёя бы расстроился, если бы услышал! — Ты мало получил? — процедила я, и Фей на меня удивленно воззрился, а я, решив не открывать рта до самой конюшни, начала почесывать Торнадо за ухом и хмуро уставилась на дорогу. Народ перешел к обсуждению более насущных проблем в виде предстоящего заключения контракта с Крапивиным, и вскоре мы достигли конюшен. Мемфис ожидаемо оказался уже в деннике, расседланный, и я, освободив от оков Торнадо, поплелась домой — готовить ужин. Хибари-сана я искать не собиралась, равно как и оправдываться перед ним — в конце концов, я ничего криминального не совершила. И если он злится, это его проблемы, а не мои. Только вот на душе почему-то кошки скребли, и хотелось всё же извиниться, сама не знаю за что, разве что за то, что допустила крамольную мысль о том, что он человека, находящегося в обмороке, ударит, но это произошло чисто инстинктивно — должна я себя за это винить или нет? Не знаю, наверное, должна. Точно должна — я же виновата. Но ведь я просто испугалась… Или это отговорка? Ааа, дурдом «Ромашка», палата номер «шесть», блин! Я уже сама себя не понимаю… Но почему-то и разбираться не хочу — я всё-таки трусливое травоядное, как это ни печально… Потому что я боюсь боли и из-за этого прячу себя-настоящую от людей. И это вряд ли изменится, а жаль… Решив пока больше самокопательством не заниматься, я в гордом одиночестве (ради которого пришлось спровадить из кухни Ямамото, кстати, ничуть не обидевшегося) приготовила нашей большой, но отнюдь не дружной компании, а также рабочим ужин. Мукуро к трапезе не спустился, равно как и его злейший враг, а я была подавлена, молчалива, и даже не слушала разговоров мафиози. Быстренько поев, я решила проведать нашего пострадавшего, хоть он и выпендрился на подъезде к дому, и таки провести осмотр на тему «а не сотряс ли удар не контролирующего силушку, как Шизуо из „Дюрарары”, комитетчика остатки мозгов эгоцентричного наглого Ананаса». Так как он у нас остался голодающим, я не могла его не покормить, а потому прихватила с собой кружку горячего чая и ужин — рис с котлетой. Маня, конечно, возмутилась, но я сказала, что Мукуро травмирован (психически, ага), и потому чисто физически не может приготовить себе еду сам, а оставлять товарища в беде не в моих принципах. Сестра решила сжалиться, сказав: «Только на этот раз! Первый и последний!» — а я, подумав: «Последняя у попа жена, может, вы еще помиритесь?» — отправилась навещать болезного. Постучав в дверь с портретом Павлика Морозова, который у меня сейчас вызывал жуткое отторжение, потому что я уже не могла сравнивать Фея с героем революции, я получила вялое: «Заходи», — и вломилась к Ананасу. Увиденное мне крайне не понравилось: Мукуро, скинувший плащ и перчатки, лежал на койке, закрыв глаза, и был несколько бледнее обычного. — Допроветривал мозги до сотрясения, — проворчала я, подходя к кровати и чуть ли не подсовывая под нос иллюзионисту тарелку. Он распахнул глаза и узрел кашу, но отторжения и приступа тошноты она у него не вызвала, и я сделала мысленную пометочку о том, что, может, сотрясения у него и нет. — Решила покормить больного? — вскинул бровь Мукурыч, не отлипая от подушки хохолком. — А как же клятва на крови, что меня в этом доме больше в жизни не накормят? — Фиг тебе, не было такого. Кровь никто не проливал, — не стала обострять конфликт я и со вздохом потопала водружать тарелку на стол нашей болезной Феюшки. — Так что не бузи и ешь, что дали. Точнее, поужинай после осмотра. — Ку-фу-фу, решила поиграть в доктора? — съехидничал иллюзионист. — Ролевые игры? — Я ветеринар, — ухмыльнулась я, решив его подколоть. — Какую роль возьмешь на себя? — Жаль, не агроном, — хмыкнул господин Травянистое Растение, и я, фыркнув, подрулила к его койке. Усевшись на самом краешке, я спросила: — А теперь давай серьезно, ладно? Рассказывай, тебя тошнит? Голова кружится? Вялость, сонливость есть? — Не тошнит, не гудит, не кружится, сонливости нет, в ушах не звенит, — отрапортовала покладистая няша и, тут же став моровой язвой, добавила: — А жаль, мог бы иск твоему рыцарю предъявить за нанесение побоев. — Фигу тебе без маки, — поморщилась я. — Ты его спровоцировал. — А ты бы пошла свидетелем на суд в его защиту? — воззрившись на меня немигающим взглядом, всё так же ехидно спросил Мукуро, но в глазах его застыло раздражение и немой вопрос. Это он мне что, предлагает выбор сделать, что ли? Совсем дурак или родом так?! Они мне оба дороги! И выбор делать я бы не стала! — Я бы вас помирить попробовала, — вздохнула я. — Тебя от иска не отговорить было бы, но я бы попыталась. А если бы не удалось, я бы просто беспристрастно рассказала всё, как было, не вставая ни на чью сторону. Потому что по сути виновата была я. А еще потому, что я не хочу делать выбор, Мукуро. Фей поморщился и отвернулся к стене, а я решила продолжить разговор о его здоровье и потому достала из кармана прихваченный из аптечки медицинский фонарик и скомандовала: — Если голова не кружится, садись, буду зрачки проверять. — Так проверяй, — усмехнулся Мукуро, и мне в голову закрались подозрения о том, что он просто притворяется здоровым, а на самом деле ему фигово. Только как из него это вытрясти?.. Проверив зрачки Фея и не обнаружив отклонений от нормы, я подсчитала его пульс, на всякий пожарный потрогала лоб, задала «контрольные вопросы» на предмет того, не забыл ли он секунды перед получением удара, а также проверила связность мышления. Всё было в норме, вялости наш иллюзионный господин не выказывал, язвя напропалую, и разве что упорно отказывался подниматься. Я тяжело вздохнула и поняла, что так мне ничего не узнать. Единственным вариантом понять, есть ли у Мукуро сотрясение, оставалось спросить его самого, однако я не была уверена, что он ответит честно. Но ведь попытаться можно? Он же говорил, что хочет, чтобы мы стали друзьями, а понятие дружбы — это в первую очередь доверие и забота, значит, он должен понимать, что я тоже хочу о нем заботиться, разве нет?.. Я тяжело вздохнула и, подперев щеку ладонью, спросила Фея, неотрывно глядя в разноцветные глаза. — Мукуро, пожалуйста, скажи правду. Я волнуюсь. Очень. — С чего бы? — хмыкнул он. Тоже мне, в непонятки поиграть решил… Бяка. — С того, что ты мой товарищ, и мне очень… — Товарищ! — перебил меня Фей. — Но не друг! Глаза его полыхнули раздражением и плохо скрываемой обидой, и мне почему-то стало больно. Но ведь он сам говорил: «Не доверяй мне», — так почему же теперь хочет, чтобы я звала его другом?! Ведь для меня это понятие абсолютно и слишком важно — настолько, что я даже передать его значение не могу! — Мукуро, друг — это человек, которому ты веришь на все сто. Как самому себе, — тяжело вздохнула я, не отрывая взгляд от глаз иллюзиониста. — Вот и скажи мне честно. Ты хочешь быть моим другом? Ты хочешь, чтобы я была твоим другом? Ты хочешь, чтобы я поверила тебе на все сто и никогда и ни при каких обстоятельствах в тебе не сомневалась, не подозревала тебя ни в чем? Чтобы я уничтожила тот «поводок», о котором говорил Джессо, и который, по его же словам, не дает вам оступиться? Повисла тишина. В глазах Фея явно боролись противоречивые чувства — желание сказать «да» и нежелание пускать кого-то в душу настолько, что пути назад не будет. Я грустно улыбалась, ожидая его ответа, и пару минут мы молча сверлили друг друга взглядами, а я думала о том, смогу ли поверить в него, если он скажет, что и впрямь хочет стать моим самым настоящим другом. К выводам мы с иллюзионистом пришли одновременно: в миг, когда я подумала: «Я хочу ему верить, а значит, смогу», — он вдруг тихо и без ехидства сказал: — Да. Всего одно слово. Короткое двухбуквенное слово, заставившее меня улыбнуться, а сердце радостно забиться от ощущения того, что человек, который был мне дорог, решил пустить меня в свою душу и хотел, чтобы я пустила его в свою. — Хорошо, — кивнула я. — Тогда я постараюсь. Я не буду в тебе больше сомневаться, Мукуро. Фей улыбнулся краешками губ, а в глазах его промелькнуло облегчение, и он со вздохом сказал: — У меня нет сотрясения. Но голова болит. Очень. Приложил он меня, конечно, сильно… — Партизан! — возмутилась я и подскочила. — У тебя аллергия есть на медикаменты? — Откуда? — хмыкнул цукат-нарцисс, почему-то думавший, что уж его-то такая пакость точно должна была обойти стороной. Я лишь фыркнула и, ни слова не говоря, вылетела в коридор. Домчав до кухни, где обнаружились трапезничавшие рабочие, я тиснула из аптечки обезболивающее помощнее, а заодно и таблеточку от тошноты и, прихватив тонометр и стакан воды, бегом ломанулась обратно к Фею. Вломившись без стука в его комнату (ну а чем бы я стучала, ушами, что ли?), я скинула аппарат для измерения давления на койку моей личной головной боли, страдающей от не меньшей мигрени, чем она сама вызывала у меня, и протянула ему таблетки. — Держи, — заявила я, а Мукурище хмыкнул и ехидно вопросил: — А вдруг это цианид, а ты жертва козней моих врагов-завистников? — Мне сюда обе пачки принести и при тебе по одной таблетке из каждой глотнуть, господин Нарцисс с манией преследования? — фыркнула я, продолжая тянуть стакан и препараты нашему больному (так и тянет сказать: «На всю голову»). — Моя смерть будет на твоей совести, — пригрозил мне он и сел, ничем не показав, что у него раскалывалась голова. Выпив таблетки, Фей уставился на тарелку и протянул: — Я бы поужинал, но лучше после того, как лекарство подействует. — Точно не тошнит? — нахмурилась я. — Думаешь, я не смог бы распознать у себя сотрясение? — выгнул бровь иллюзионист. — Симптомы не всегда явно проявляются, — печально вздохнула я и, поставив на стол стакан с водой, возвращенный мне иллюзионистом, повелела: — А теперь — стриптиз в исполнении лучшего иллюзиониста с хохолком! Давай, фокусник, закатывай рукав своей беленькой, выглаженной мною после стирки, но уже давным-давно измятой тобою рубашечки! Буду тебя пытать. — Отказаться, что ли? — протянул Ананас. — Ты? Слабость проявишь? Ни в жизнь, — скептически выгнув бровь, заявила я. — Меня на «слабо» не взять, — фыркнул гордый птиц со взрывом макаронной фабрики на чайничке, расстегивая манжет рубашки и тем самым опровергая собственные слова. Хотя мы ведь просто шутим… — Это да, — серьезно ответила я и, самолично закатав рукав Феюшки, надела ей на руку манжет тонометра. Заткнув уши дужками фонендоскопа, я начала накачивать воздух, и вскоре, спустив его, вынесла вердикт: — Сто двадцать на восемьдесят. Мукуро, ты у меня, оказывается, обладатель идеального давления! Хоть сейчас в космос запускай! — Обойдусь, — хмыкнул Фей и улегся обратно на подушки. — Может, завтра, но не сегодня точно. Он сделал пофигистичную харьку, но слова эти сказаны были несколько настороженно, потому что признавать, что ему больно, нашему гордому мистеру «Я сам по себе, не лезьте с вашей заботой, курицы-наседки!» всё же было неприятно. — Значит, полетишь завтра, — усмехнулась я, решив поддержать так некстати пошатнувшуюся самооценку нашей самостоятельной глючной Феи, и оттащила тонометр на стол. — Всё равно мне еще тебе скафандр почистить надо, да запас тюбиков с едой сделать. — Запасливая… — Не то слово! Я вернулась к иллюзионисту и, усевшись рядом с ним, тихо спросила: — Можно посидеть с тобой? Или поспать хочешь? — Да нет у меня сотрясения! — взвился Фей, а точнее, раздраженно на меня зыркнув, непрозрачно намекнул, будто считает, что я про сон упомянула, чтобы выяснить, точно ли нет у него сонливости, характерной для подобных травм. Стало почему-то больно, обидно и очень грустно… — Ой, дурак… — вздохнула я и, закрыв лицо ладонями, оперлась локтями о колени. Почему-то вдруг захотелось плакать, а еще дать в лоб этой гадости, чтоб у нее мозги на место встали. Только что ведь сам сказал, что хочет мне верить, и чтобы я ему верила, а теперь сам же сомневается во мне… И вдруг меня осторожно взяли за запястье, а тихий и на удивление не ехидный голос прошептал в самое ухо слово, которое было для речи Тумана Вонголы крайне несвойственно: — Извини. Я вздрогнула и покосилась на Фея. В его глазах застыли настороженность и нежелание снова сделать неверный шаг, а я вздохнула и печально сказала: — Если ты сам будешь отталкивать людей, они не смогут остаться рядом. — Знаю, — поморщился Мукуро, не отпуская мое запястье. — Но… я постараюсь, — улыбнулась я краешками губ. Я ведь решила попытаться ему поверить, значит, уйти уже не могла. Да и не хотела… — Постараюсь остаться, даже если ты продолжишь меня отталкивать. Потому что я хочу, чтобы ты стал моим другом. Настоящим. В глазах Фея промелькнуло облегчение, смешанное с чистой, по-детски наивной радостью, и я вдруг подумала, что где-то очень глубоко в душе этот скрытный, жесткий и до ужаса одинокий человек всё же сумел сохранить частичку света и тепла. — Ложись, — скомандовала я. — Даже если спать не хочешь, сидеть не стоит. Мукуро усмехнулся и последовал моему «врачебному» (так и тянет сказать «ветеринарному»: из песни слова не выкинешь, как и из студенческого — наименование факультета) совету, а я спросила: — Слушай, тебе хохолок лежать не мешает? — Всё в мире относительно, — туманно изрек Туман и я, фыркнув, заявила: — Если ты из-за меня ананас с головы убирать не хочешь, я тебе так скажу: Рокудо Мукуро, кончай дурью торговать, а то посадят! Во-первых, такой причесон мешает тебе лежать; во-вторых, стягивает волосы и не дает коже головы прийти в нормальное состояние, что тоже минус и твоему выздоровлению не поспособствует; в-третьих, друзей не стесняются, модник ты наш, Юдашкина на тебя нет; а в-четвертых, я тебе уже говорила, но повторюсь: тебе идет обыденный домашний вид, не обремененный излишествами моды, на которую повлияли Пикассо и Сергей Зверев! Мукуро чуть удивленно на меня воззрился, а затем усмехнулся и хитро заявил: — Ну давай, спасай меня от этой ужасно вредной и не идущей мне прически. — «Редиска» ты, — хмыкнула я. — Вечно всё с ног на голову перевернешь! — Оя, оя! Зачем же называть меня «нехорошим человеком»? Я всего лишь размялся в риторике! — Чтоб Вас в древний Рим сослали, танцор на моих нервах! — Я не танцую. — Не умеешь? — Не с кем. В глазах Фея промелькнула грусть, и я с тяжким вздохом решила не заострять внимание на больной для него теме и осторожно попыталась стянуть резинку, удерживавшую ананас в боевой готовности. Резинка упрямо сползать не желала, а Мукуро ехидно ухмылялся, закрыв свои светофорные глазёнки и сложив лапки на груди, аки покойничек. Шипы нашего дикобраза налачены, что интересно, не были, но он очень хитро перекручивал их несколькими тонкими резинками, и я, распутывая сей Гордиев узел, думала: «И не лень ему каждый день утром и вечером эту фигню на башке наматывать-разматывать? Мазохист! Жертва моды!» Кстати говоря, отливавшие синевой черные волосы иллюзиониста были на удивление мягкими и шелковистыми, хотя издалека и впрямь выглядели как шипы, и это меня вгоняло в дикий афиг. Наконец, справившись с его прической, я зашвырнула резинки на стол и, расправив волосы нашей Феюшки по подушке, спросила: — Мукуро, ты мазохист? Бедный фокусник аж глаза распахнул от удивления, а я продолжила: — На фига козе баян? Да чтоб такой лабиринт в волосах намутить, надо у зеркала минут тридцать простоять! — Навыки приобретаются с опытом, — наставительно заявил Фей с хитрой ухмылкой. — А я эту прическу много лет ношу! — И за сколько ее соорудить можешь? — Минуты за три. — Да ладно! — прифигела я, распутывавшая ее минут десять. — Какая ты недоверчивая, — ехидно протянул Фей и получил щелчок в нос, который его вряд ли вразумил. Но продолжать дискуссию на тему «верю — не верю» мне не хотелось даже в шутку. — Ну что, спать будешь? — сменила я неприятную тему на важную, всё же решив добиться ответа на этот вопрос, потому как мешать Мукуро мне не хотелось. Ему ведь надо было отдохнуть, а когда голова болит, сон — лучшее лекарство. — Буду. Часов в десять, — заявил он с хитрющим прищуром. — А до тех пор надеюсь на компанию. — Ладно, — покладисто согласилась я. — Тогда двигайся, а то мне так сидеть неудобно. За целый день брожения устала, как собака Павлова от опытов. — Бедная собака. — Не то слово. Мукуро соизволил-таки сдвинуть свою бренную тушку к правому краю полатей, а я, скинув тапки и пиджак, уселась слева от него, опершись спиной об изголовье кровати. Правда, мне не сиделось: я почувствовала, что слегка подмерзаю, а потому решила не уточнять, от нервов это или от похолодания, и, ни слова не говоря, поднялась, обула тапки и ломанулась к себе. Хапнув собственное синюшнее теплое-претеплое покрывало, я с довольной лыбой вернулась к Фею, почему-то сидевшему на кровати и обувавшему башмаки. — Куда? — возмутилась я. — Это ты «куда»! — еще больше возмутился он. — Ой… Н-да. Вот вечно я так… Моя самостоятельность — бич окружающих порой, потому как адекватные граждане, не привыкшие, что о них заботятся, как о королях мира, и впрямь в жизни бы не подумали, что я могла свалить за одеялом. Правда, моим родителям иная мысль в голову бы в данной ситуации не пришла, разве что ее заменила бы мысль о том, что я помчала за вечерним чаем для них… Но это всё мелочи. Я положила покрывало на постель иллюзиониста и, потерев предплечья, сказала: — Холодно. Я волновалась, что ты простудишься. — Детский сад! — вынес вердикт всё еще возмущенный, но явно довольный Фей. — Угу, — покаянно кивнула я, и иллюзионист заполз обратно на свою лежанку. Я осторожно укрыла его одеялом и уселась у изголовья кровати слева от закрывшего глаза и притворившегося спящим парня. Однако тот факт, что я села на одеяло, а не накрылась им, заставил Мукурыча глазки распахнуть и высказаться: — Обо мне позаботилась, теперь о себе позаботься. — Неудобно это, — поморщилась я. — Точно детский сад! — фыркнул Фей, закатывая глаза. — Ты что думаешь, я на тебя кинусь, как голодный волк на олененка, если ты сменишь место дислокации? — Нет, — фыркнула я. — Во-первых, ты на такое не способен, а во-вторых, я тебе, как женщина, до лампочки. Ананас мне не ответил и лишь сверлил меня подозрительно мирным взглядом, ну а я забралась под одеяло, прислонилась спиной к подушке и, закрыв глаза, подумала, что в целом всё не так уж плохо, и если Мукуро и впрямь станет вторым моим другом в этой жизни, я буду только рада. Потому что не совсем уж он гадость… А может, и совсем не гадость… — Я не ставлю себе недостижимых целей, запомни, — ни с того ни с сего разорвал Фей уютную и спокойную тишину. — Даже если бы ты мне понравилась, шанса тебя завоевать у меня не было. Потому я не стал бы ставить это своей целью. Это еще что за откровения Чезаре Борджиа о сестре?! Я распахнула глаза и с удивлением уставилась на иллюзиониста, но он смотрел в потолок и одаривать меня пояснениями сей тирады не собирался. — Мукуро, только не говори мне… — начала было я тихо и офигело задавать жутко нелогичный вопрос, но меня перебили. — Нет, ты не в моем вкусе, — усмехнулся Фей. — Если не веришь, вспомни день, когда мы показывали твоим сестрам светосферы. Как мы с малюткой поняли, если влить в шар Пламя Тумана, он принимает форму самого главного существа в твоей жизни. Для Франа это оказалась твоя сестра. Для меня — «Мукуро», — иллюзионист поморщился, произнося собственное имя, которое также было именем Филина Тумана — его оружия из коробочки Вонголы. Да, фантазия Хром была в явном неадеквате, ну, или фанатизме, когда девушка птичку имечком одаривала… — Извини, приглючило меня. Не повторится, — пробормотала я, чувствуя, что у меня отлегло от сердца. А то страшновато было предполагать, что я вдруг кому-то понравилась, тем более кому-то настолько… хорошему, но к кому я сама не испытывала никаких амурных чувств. Только дружеские. Да, меня не глючит, я и правда думаю, что Рокудо Мукуро — неплохой человек, хоть и с заскоками… Ведь даже его фортели в начале нашего знакомства имели вполне логичное объяснение: он просто хотел понять, с кем его свела судьба-злодейка, с «хищником» или с «жалким травоядным». А в силу своей вредности, пофигизма к «ближним» и, чего уж там скрывать, относительной жестокости, он устроил из проверки какую-то несусветную жуть в виде пыток, как моральных, так и физических. Но я его за это уже давно простила: он ведь не со зла, а просто потому, что натура у него такая — недоверчивая, наглая, мстительно-вредная и отчаянно не желающая, чтобы его подставляли, стремящаяся защититься от этого любой ценой… Но несмотря на всё это, в глубине души он не плохой человек, а это главное. — А я не против, — усмехнулся иллюзионист, прервавший мои размышления о нем самом, закрывая глаза и давя ехидную лыбу. — Значит, ты всё же воспринимаешь меня как мужчину, а не как предмет меблировки. — Хватит тешить свое эго за мой счет, Нарцисс! — фыркнула я. — А может, мне нравится? — заявила вредная Ананасина и хитро на меня покосилась. — Что сделаешь? — Буду с честью переносить все тяготы и лишения воинской службы, — передала я общую суть одной из фраз армейской присяги с тяжким вздохом. — Отлично, — хмыкнул довольный герр Садист. — Тогда потешь мое эго еще немного. Причеши меня. У меня глюк? — Ананас-сама, а Вы не перегрелись? — протянула я. — Что-то сегодня день ООСа личностей какой-то… — Нет, — вздохнул Фей и, поморщившись, посмотрел мне в глаза, а затем тихо добавил: — Просто возникает та же ситуация, что и в деревне. В деревне? То есть он хочет сказать, что ему одиноко и хочется хоть какого-то проявления дружбы, выраженного физическим контактом? Эээ… Ну, ладно, почему нет? Я, конечно, подобные вещи не люблю, но можно потерпеть немного ради этой глупой Феи, запутавшейся в самой себе… — Я принесу расческу, — улыбнулась я и поймала едва заметную нотку благодарности в глазах Мукуро. — Можешь ее извлечь из тумбочки слева от тебя, — заявил он будничным хитро-повелительным тоном. — И не дергай мои волосы — мне их жаль. Не для того столько лет отращивал, чтоб ты меня, как курицу, ощипала. — А это идея, — протянула я, якобы задумчиво, и полезла в тумбочку. — Вот уж не думал, что тебе нравятся лысые мужчины, — поддел меня господин «Ни минуты без ехидства». Я хмыкнула и, выудив расческу из недр фейской тумбочки, начала осторожно расчесывать мягкие, шелковистые волосы фокусника, которые он соизволил разметать по подушке, выудив из-под собственной спины длинную прядь, доходившую ему до лопаток. Мукуро закрыл глаза, и повисла уютная, мирная и очень спокойная тишина. Я зарывалась пальцами в черный шелк его волос, следуя ими за расческой, а он наслаждался минутами покоя и осознанием того, что его всё же кто-то принял… Не знаю, сколько мы вот так просидели — без единого слова в понятной и уютной тишине, думая каждый о своем и осознавая, что и впрямь одиночество не всегда является панацеей и что молчать с человеком куда сложнее, чем говорить, и если это удается сделать без напряжения и нервозности — тот, кто рядом с вами, и впрямь близок вам по духу… А еще я с удивлением поняла, что физический контакт в подобной ситуации — это не так уж и плохо, и мне даже понравилось причесывать нашу Фею — дочь Тритона, одарившего ее «вилкой», которая перепутала пол при рождении, ибо фей-мальчиков не бывает, а он был. Аномалия, блин! Кстати, расческа вскоре была позаброшена, и Мукуро удостоился легкого и ненавязчивого массажа головы, которому меня научила мать, говорившая, что при мигренях он всегда помогал отцу… Внезапно Мукуро уничтожил тишину тихими словами, произнесенными, не открывая глаз: — Я бы не предал Хром. И Кена с Чикусой. Никого из банды Кокуё. Даже ради уничтожения мафии. Потому что они мне всё же важны. Я замерла, удивленно глядя на напряженное, с чуть подрагивавшими веками лицо иллюзиониста, а затем осторожно спросила: — А как же то, что ты сказал Тсуне во время вашего боя? — Тогда я и впрямь был способен на это, — поморщился Мукуро, всё же открывая глаза и встречаясь со мной взглядом. — Бой с Савадой и его поведение заставили меня усомниться в верности того, что я хотел сделать. В правильности уничтожения мира. И тогда я принял решение, что изменю мир, а не «превращу в ничто». А банда Кокуё… Когда я увидел, как Савада и его Хранители бьются друг за друга, а «бесполезный Тунец» вдруг меняется ради спасения друзей, и узнал из рассказов Кена и Чикусы, что десятый Вонгола хотел защитить нас от Виндиче, я пересмотрел свою позицию и понял, что товарищи — это не так уж плохо. «Друзья» — слишком обременительно и сделает меня уязвимым, а вот «товарищи» — неплохой вариант, потому что они были верны мне до самого конца и вряд ли бы подставили. И органы у Хром, кстати, я не «отбирал» — она сама их отвергла. Как и сказал Реборн, она не чувствовала, что всё так же мне необходима, и решила отказаться от помощи. Растерялась и не знала, как ей быть. Но она сильный иллюзионист, я всегда это знал, чувствовал ее потенциал, а потому решил не навязывать ей иллюзорные органы до тех пор, пока ее положение не станет на самом деле опасным. Я рассчитывал, что она всё же пробудит свою настоящую силу и создаст себе органы своими собственными способностями. И я не ошибся. Я поверил в них — во всех членов банды Кокуё — и они не подвели, помогали в достижении моих целей, а сам я защищал их во время битв. Но несмотря ни на что, мафию я всё равно должен уничтожить, а точнее, подчинить, это моя главная цель, — вот ведь баран упёртый, а! Но это уже прогресс, раз он и впрямь признал, что не смог бы причинить боль товарищам… Хотя, если честно, я не так давно начала этот факт подозревать. Этим утром, когда он, рискуя оказаться в полиции, избивал моих врагов… — Несколько позже, после битвы аркобалено, — продолжал Мукуро, — я понял, что если бы они погибли, мне бы было больно. Очень больно. Ведь тогда опасность впервые была настолько серьезна. И тогда я решил, что не причиню им вреда даже ради моей цели. Я бы смог это сделать только в одном случае. Если бы они решили пойти друг против друга. Тогда тот, кто напал на товарища, был бы уничтожен. Мной. Потому что… я тоже не люблю предателей и не хочу ни становиться одним из них, ни видеть в их рядах своих… товарищей. На душе вдруг стало удивительно тепло и спокойно. Я улыбнулась Мукуро — широко и открыто, а затем зарылась пальцами в его иссиня-черные мягкие волосы и тихо сказала: — Ты молодец. Счастье друзей намного важнее, чем наше собственное. — Я бы поспорил, — усмехнулся Мукуро, — но не буду. Потому что в чем-то ты права. Частично. — Ладно, — покладисто согласилась я и, вдруг почувствовав острый укол совести, пробормотала: — Прости. Я извинялась за всё: за табличку на двери, за ложные обвинения, за его проигрыш Марии, но главное, за то, что, не разобравшись, обвинила его в самой большой гадости на свете — в способности предать… — Прощаю, — ухмыльнулся Фей и, поймав мою левую руку, ни с того ни с сего впервые проявил ко мне галантность и те самые пресловутые манеры, действие которых испытывал на тете Клаве. А если сказать проще, он поцеловал тыльную сторону моей ладони. Что-то мне как-то неуютно… Мне никогда в жизни ручку не целовали (разве что Принц Каваллини по прибытии манерами блеснул), а тут вдруг «одарили». С чего бы? И на фига? Хотя противно мне не было — это факт. — Эээ… А смысл? — осторожно спросила я, не пытаясь вырвать руку из цепкой лапки фокусника. — Захотелось, — заявил он и, вернув мою конечность на почти законное место, то есть на свою тыковку, повелел: — Можешь продолжать. — Слушаюсь и повинуюсь, Ваша Наглость! — язвительно сказала я и всё же продолжила прерванный внезапной откровенностью Фея массаж. — Молодец, покладистая, — хмыкнул он, и я, закатив глаза, почему-то улыбнулась. Мы сидели вот так до десяти часов вечера, прервавшись лишь на его поздний ужин, и разговаривая о том, какими жизненными принципами ныне руководствовался Мукуро, и хоть я со многим была не согласна, еще больше его мыслей задевало меня за живое. Я даже подумала о том, что два месяца мы потратили на удивление бездарно, потому как не говорили по душам и не впадали в философию, а ведь она у Мукуро была очень своеобразная и интересная. А еще потому, что я, наконец-то, начала его понимать и на самом деле принимать. Около десяти часов Фей с явной неохотой и сожалением повелел мне посмотреть на время, и я, глянув на часы и поморщившись, ответила, что наступило время отбоя. Мукуро хитро на меня глянул, усмехнулся и заявил: — Не расстраивайся. Я никуда сбегать не собираюсь, а значит, и мои мысли тоже. А раз уж я решил тебя к ним подпустить, не собираюсь отказываться от своих слов. Завтра продолжим дискуссию! — Ладно, — улыбнулась я и, потрепав Мукукро, чья головная боль, кстати, к этому времени уже почти прошла, встала, стягивая с него одеяло. — Надеюсь, ты завтра снова придешь с покрывалом, — озадачил меня он. — На фига? — вскинула бровь я. — Я бы предпочла с тобой беседовать, не валяясь на койке, а за полезным занятием. — Каким же? — явно заинтересовался Мукуро, складывая лапки на животе. — Тренировками, — усмехнулась я. — Больше не буду спустя рукава заниматься. Хочу на самом деле научиться драться. И хоть с собой шест таскать неудобно, это может и впрямь пригодиться. — Ку-фу-фу, наконец-то ты это поняла, — расплылся в довольной лыбе взлохмаченный Ананас без ананаса. — Может, умнею? — хмыкнула я скептически. — Вряд ли, — притворно-печально вздохнул иллюзионист, и мы синхронно усмехнулись. — Ладно, тогда я тебе пожелаю снов, наполненных телепузиками, покемонами и прочей нечистью, — заявила я, начиная скручивать покрывало. — Мозгов нет — что пришло в них, то и озвучила. — Ну а я, как настоящий гений, — пафосно изрек Фей, который, как оказалось, даже над собой иногда мог стебаться, — пожелаю тебе снов, наполненных доказательствами теоремы Ферма. И так уж и быть — скажи спасибо моей доброте — метаморфозами ленты Мёбиуса. Это красиво. — Спасибо, — фыркнула я и направилась к двери. — А можно ленту без теорем, а? Я в высшей математике, как свинья в апельсинах. — Что с тобой поделаешь? — пригорюнился иллюзионист наиграно. — Можно, раз уж ты так не любишь извилины напрягать. — О да, я еще и ленива, — хихикнула я, и, показав Фею язык, потопала к себе. А жизнь-то налаживается, господа присяжные заседатели! Вот бы еще с Хибари-саном помириться, да его с Мукуро хоть немного примирить — и было бы вообще идеально! Эх… «Мечты, мечты», как говорится. Печалька. Но я не буду унывать — возможно, когда-нибудь всё наладится. Так же, как наладились у меня отношения с иллюзионистом, с двери которого мною была сорвана табличка с Павликом Морозовым, чье место следующим утром занял коллаж с бушующим над ананасовой плантацией ураганом, который ей, впрочем, абсолютно не вредил, и цитатой Вишакхадатта: «Множество выгод предательство нынче сулит, Подвигом сделалась преданность для человека». Ведь Рокудо Мукуро, похоже, всё-таки был готов на подвиг. И я бы даже сказала, он его уже совершил. По отношению к банде Кокуё и к самому себе. К своим идеалам, которые он сделал постоянными, и главный из которых всё же гласил: «Не предавай тех, кто поверил в тебя»…