Спасите, мафия!

«Признавшись в своей слабости, человек становится сильным». (Оноре де Бальзак) Наконец мы покинули территорию рынка, но мафиози не обнаружили, равно как и моих сестер, а так как до отправки автобуса у нас оставалось полчаса, мы не спеша пошли к автобусной остановке, и, что интересно, Хибари-сан не предпринимал попыток отдернуть от меня руку. Отсутствие толп пешеходов умиротворяло, на проносившиеся мимо автомобили я вообще не обращала ни малейшего внимания, а птицы, щебетавшие в кронах деревьев, росших справа от тротуара, между ним и шоссе, заставляли меня улыбаться. Мы молча шли мимо серых пятиэтажек, и я наслаждалась молчанием, абсолютно не напряженным и даже несколько успокаивающим, как вдруг Хибари-сан, кивнув на небольшую вывеску над прозрачной дверью одного из магазинчиков, гласившую: «Зоомагазин», сказал: — У Хибёрда заканчивается корм, купленный твоей сестрой. Зайдем? — Конечно, — кивнула я. — А чего сразу не сказал? Комитетчик не ответил и лишь передернул плечами, что я перевела на общепонятный язык, как: «Была причина», — и мы зашли в маленький уютный магазинчик с белым кафельным полом и выкрашенными в бежевый стенами, причем дверь мне открыл мой провожатый. Может, он и впрямь перегрелся? Ну, или наоборот — замерз… По всему периметру помещения, кроме стены, в которой обозначалась дверь, располагались прилавки, а за ними виднелись стеллажи, практически полностью скрывавшие стены. Углядев у левой стены клетку со щенками, я умилилась и пробормотала: — Ути, Боже мой, какие хорошие! Ты только посмотри, лапочки какие! — Потом посмотрим, — не глядя на щенков, заявил Хибари-сан и потянул меня к центральному прилавку, за которым виднелись корма для животных. Боится зависнуть у клеток надолго? Понимаю, хе-хе, сама могу в астрал умиления на неизвестный срок впасть… Отыскав взглядом корм «РИО», купленный Ленкой в прошлый ее визит в город, Хибари-сан кивнул в его сторону и тихо сказал: — Канарейки плохо переносят смену корма, так что теперь надо всегда брать именно эту смесь. — Ясно, — пробормотала я и поспешила к кассе. Пока я озадачивала продавщицу требованием кучи коробочек корма для канареек и вопросами о его качестве, мне в руку сунули несколько купюр, и я усмехнулась. Похоже, наш гордый орел всё же не допускает мысли о том, чтобы даже за его питомца, а не только за него самого, платил кто-то другой. То ли амбиции с пафосом зашкаливают, то ли от травоядного денежку принять брезгует, хотя, думаю, на самом деле причина в том, что он ненавидит, когда посторонние вмешиваются в его жизнь… Кстати, почему после сцены у института он вдруг резко перестал меня «травоядным» называть? Точно заболел… В то время, как мне выдавали зерновую смесь для нашего желтенького певца, Хибари-сан стоял у меня за спиной и разглядывал различные прибамбасы для живности, игнорируя мяукавших, лаявших и издававших неясные звуки представителей фауны слева от себя, но как только продавщица выдала нам пакет с кучей коробочек корма для канареек (ну а что? Я решила затариться надолго, раз уж нельзя корм менять), он схватил его и, запихнув в пакет со своим свитером, поймал меня за правую руку, причем, что интересно, за ладонь, а не за пиджак, и, потянув к левому прилавку, замер напротив клеток со щенками, фанатичными глазами разглядывая крошечных, похожих на меховые шарики, щенков немецкой овчарки. — Обожаю их, — прошептала я. — Немцы — самые лучшие охранники и самые преданные. Но у нас на ферме только колли и Гин, ризеншнауцер, потому что овчарки — не пастушки, и Маша боится, что они будут охотиться на кур и индоуток. И хоть я ей сто раз говорила, что если собаку хорошо дрессировать, она никогда не кинется на них, Маня не хочет брать овчарку. А я их больше всех люблю, если честно, из собак. — Какое твое любимое животное? — ни к селу ни к городу спросил Хибари-сан, игнорируя мою тираду. — Собаки, потому что они самые верные, — пожала плечами я. — Я всегда мечтал о собаке, — вдруг разоткровенничался комитетчик. — Причем именно об овчарке. Потому что они и правда самые верные. Но я рад, что у меня есть Хибёрд — он вернее всех. Он как частичка меня. — Или как олицетворение того, что ты прячешь в глубине души, — прошептала я, с улыбкой глядя на игравших в просторной клетке троих мохнатых медвежат. По-другому я просто не могла назвать эти комочки шерсти, принадлежавшие к гордой породе «немецкая овчарка», с еще висевшими ушками и огромными, карими, по-детски счастливыми глазами. — Странно, что ты это разглядела, несмотря на то, что я всех отталкиваю, — едва слышно сказал Хибари-сан и несильно сжал мою ладонь. — Да нет, — улыбнулась я, не глядя на него. — Просто я верила, что в тебе это есть, и потому не давала себя оттолкнуть. А раз ты меня принял такой, какая я есть, хоть я и слабая, и позволил эту часть себя увидеть, всё нормально, даже если ты меня снова оттолкнешь. Я обижусь, расстроюсь, но всё равно не уйду. Может, я и правда глупое травоядное, но я не могу уйти. — Ты не травоядное, — ни с того ни с сего заявил Хибари-сан, и я резко обернулась и с удивлением на него уставилась. Он продолжал смотреть на щенков с тоской и едва заметной улыбкой на губах и продолжил: — Ты считаешь себя слабой, но это не так. Физически ты и впрямь слаба, но не духовно, а это куда важнее. Ты перенесла всё, что было в детстве, и не возненавидела весь мир, не захотела отомстить всем и вся, ты продолжаешь двигаться к своей цели и никогда не сдаешься, но всегда добиваешься своего честным путем, а не предательством, ты не причиняешь боль тем, кто не может защититься, и до последнего сражаешься за свою честь и свои идеалы. Это признаки силы, а не слабости, и твоя мягкость по отношению к другим — скорее мудрость, нежели попытка спустить ситуацию на тормозах, и уж точно не трусость. Ты, не думая о последствиях, защищаешь тех, кто в этом нуждается, а трусы на такое не способны. Да и когда от тебя требуется волевое решение, ты меняешься и показываешь то, что обычно прячешь — свою настоящую натуру. Жесткую, сильную, волевую. Ты сильная, не способна предать, я почему-то верю в это, и ты не способна причинить боль слабому, а наоборот, стараешься их защитить. Ты не травоядное. Ты хищник, который успешно делает вид, что он травоядное, и показывает клыки лишь в случае крайней необходимости. Я опешила, не ожидая услышать подобных слов, тем более от человека, редко кого признающего хищниками, и не намного чаще произносящего за раз больше десяти предложений, и рефлекторно сжала руки, а Хибари-сан, вдруг переведя на меня взгляд, добавил: — Я до сегодняшнего дня сомневался. Но когда узнал, что ты, несмотря на то, что не умела драться, всё равно пыталась защититься до последнего и не отдавала деньги тем падальщикам, что на тебя нападали, пока не теряла сознание, понял, что мой вывод был верен. Когда я согласился поехать с тобой на Торнадо, я подумал, что хоть ты и похожа на травоядное, им не являешься, потому и подпустил тебя ближе. Но сегодня я в этом убедился. — Откуда ты знаешь? — пробормотала я, почувствовав странное раздражение и неприятие того, что, возможно, он, после моих слов Такеши у института, возвращался к тем четверым, чтобы узнать, правду ли я сказала. — Когда я услышал твои слова мечнику, — пояснил Хибари-сан, подтверждая мои опасения, — я вернулся к тем травоядным. Потому что не мог так этого оставить. Я… разозлился. Потому что не думал, что это происходило так. Я думал, они наносили лишь единичные удары, а ты сказала, что они тебя избивали всей толпой, и я… Просто разозлился и вернулся, чтобы найти всех, кто в этом участвовал. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала облегчение, ведь он не усомнился в моих словах, но одновременно с этим я испугалась за тех парней и, сжав ладонь комитетчика, тихо спросила: — Они живы? — Живы, — поморщился он. — Хотя это мне далось с трудом. Я вернулся и, заставив одного из них рассказать, кто еще тебя избивал, «навестил» еще двоих. Их лидер рассказал, что они с первого дня тебя доставали, и когда я спросил, сколько ударов они наносили, всё еще надеясь, что, возможно, лишь неправильно понял, он ответил, что тебя приходилось избивать до потери сознания, потому что иначе ты продолжала сопротивляться, даже если тебя били ногами всей толпой. Вот тогда-то я и понял, что сделал правильный вывод, и, несмотря на свою мягкость и уравновешенность, ты самый настоящий хищник. Я не думал, что когда-нибудь смогу найти человека, который и впрямь будет идеально подходить под это слово, но не будет озлоблен на весь мир. Останется… добрым. Я растерянно смотрела в глаза Главы Дисциплинарного Комитета, и не знала, что сказать, потому что сама себя я хищником никогда не считала, но и говорить ему, что он ошибается, было бы жестоко, да и, если честно, мне не хотелось, чтобы он менял свое мнение обо мне. Но я ведь должна быть с ним честной, а потому я, скрепя сердце, пробормотала: — Спасибо, Хибари-сан, но я и правда не такая уж сильная. Маша куда сильнее меня. Она никогда не терпит оскорбления, не позволяет себя унижать, а я на это никак не реагирую и всегда молчу. — Потому что тебя это не трогает, — усмехнулся Глава Дисциплинарного Комитета. — Ее задевают подобные слова, а тебя — нет. Я же вижу: тебе и впрямь всё равно. Но когда тебя на самом деле оскорбляют и тебе больно, ты не молчишь. Когда чьи-то действия тебе неприятны, ты не молчишь. Когда унижают твоих друзей, ты не молчишь. Разве я не прав? Вспомни хоть сегодняшнее происшествие на рынке, когда этот… — Хибари-сан поморщился, не желая произносить имя врага, и процедил полным ненависти голосом: — иллюзионист коснулся твоей щеки, ты протестовала. — Ну… да… — замялась я. — Потому что он все границы перешел. — Вот именно, — вновь усмехнулся глава CEDEF. — А пока границы не перейдут, тебя не трогают ни оскорбления, ни унижения, потому ты и не отвечаешь на них. Это скорее выдержка и мудрость, чем слабость и трусость. — Ну… Я не знаю, — пробормотала я, удивленно глядя ему в глаза. Никогда, если честно, с такой стороны на свое поведение не смотрела, так что и правда абсолютно не знала, что можно было в этой ситуации сказать… — Зато я знаю, — хмыкнул комитетчик и снова посмотрел на щенков. — Это ведь моя классификация, так что мне лучше знать. Да и учти: со стороны виднее. — Как скажешь, — улыбнулась я и подумала, что хочу соответствовать этим словам. — Я постараюсь и правда быть хищником. — Не стоит, — поморщился Хибари-сан. — Просто будь собой. Потому что ты уже хищник, а наигранного поведения я не приму. — А кто говорил об игре? — фыркнула я. — Я лишь сказала, что хочу стать сильной. Научишь меня драться? Мукуро учил, но у меня не получалось, потому что драться шестом — явно не мое. А он именно шестом меня драться учил — говорил, урон больше, чем от кулаков, полезнее будет. Хибари-сан удивленно на меня воззрился, а затем, улыбнувшись краешками губ, кивнул и потянул меня на выход, всё еще сжимая мою правую ладонь в своей — такой большой, теплой и на удивление мягкой. Я улыбнулась в ответ, и вскоре мы оказались на залитой солнечным светом улице, полной излишнего шума, суеты и людей. Мы быстрым шагом направились к остановке, а я глянула на часы и в ужасе воскликнула: — Времени почти не осталось! Бежим! А то опоздаем на автобус! Хибари-сан рванулся с места, не отпуская мою руку, и я поспешила за ним, выкладываясь на полную, но понимая, что мы не успеем. Бегала я довольно быстро, но мы были слишком далеко от остановки и точно не успели бы с такой скоростью. Если бы рядом со мной был кто-то другой, я не раздумывая сказала бы: «Беги один, а я как-нибудь выкручусь», — но я точно знала, что Хибари-сана такие слова лишь приведут в бешенство, а потому мне оставалось лишь выкладываться на все сто и умолять судьбу-злодейку о том, чтобы автобус опоздал минут, эдак, на десять… — Не успеем, — прошептала я обреченно, а Хибари-сан вдруг резко затормозил у какой-то грязной подворотни и, затащив меня в нее, тихо спросил: — Ты мне веришь? Я озадаченно кивнула, а он, заявив: «Я собираюсь успеть на автобус», — подхватил меня на руки, как принцессу, и я, не ожидавшая такого поворота событий, озадаченно на него уставилась. Глава CEDEF вдруг подпрыгнул и, отталкиваясь от чего-то ногами, в пару прыжков оказался на крыше. — Держись, — бросил он, и я, обхватив комитетчика за шею и глянув ему через плечо, с восторгом обнаружила, что поднимались мы по огромным фиолетовым шарам с серебристыми иголками. — Ролл, — прошептала я. — Боже мой, это же он! — Ты его так любишь? — с усмешкой спросил Хибари-сан, мчась по крышам с огромной скоростью и перепрыгивая с одной на другую при помощи появлявшихся между домами ёжиков. — Шутишь?! — воскликнула я. — Ролл и Хибёрд — два моих самых любимых героя «Реборна»! Они же просто… Они просто чудо! Когда он проколол тебе руку в вашу первую встречу, я подумала: «Вот что значит настоящая преданность», — он ведь в ужасе был, что случайно причинил боль своему любимому хозяину! Он ведь не наказания испугался, как многие думают, а не мог себя простить за то, что тебя поранил, я в этом уверена! Потому он и потерял над собой контроль, что не мог справиться с чувством вины. — Точно, — кивнул Хибари-сан, продолжая мчаться со скоростью света. — Он потом, кстати, очень долго просил прощения: зализывал рану, смотрел на меня виноватыми глазами и посылал телепатические извинения. Животные из коробочек ведь не могут ни говорить, ни передать нам четко оформленную словами речь, но они могут посылать нам свои чувства и образы, больше похожие на размытые видения, чем на мысль. И он постоянно таким образом передо мной извинялся. Наконец, мне это надоело, и когда мы вернулись в прошлое, я напоил его молоком до такого состояния, что он от обжорства встать не мог — он ведь обожает молоко и пьет его, пока ему не поплохеет, если ему позволить, — я рассмеялась, а Хибари-сан с улыбкой продолжил рассказ, глядя куда-то вперед: — И когда он вот так объелся, что не мог уже сопротивляться и кидать мне мысленные образы: «Я виноват, прости», — я прочел ему двухчасовую лекцию о том, что не злюсь и что он может, наконец, простить себя и успокоиться. Под конец он уже плакать был готов, потому как не очень любит нотации, но терпеливо слушал. А когда я его спросил: «Понял?» — он мне послал образ, который я расшифровал как: «Я тебе никогда больше не причиню боли и не буду мучить такими долгими извинениями». Я понял, что мы достигли взаимопонимания, и моя маленькая хитрость удалась — он понял, что я не злюсь на его оплошность, но в ужасе от его извинений. В результате я отнес Ролла в парк, и мы втроем весь день провели на природе. Они ведь оба любят прогулки — что Ролл, что Хибёрд. — А можно не любить природу? — вскинула бровь я. — Некоторые не любят, — пожал плечами Хибари-сан и в очередной подворотне спустился по лестнице из Роллов на землю. Снова взяв меня за руку, он потянул меня к остановке и бросил: — Бежим. Я ломанулась вперед, выкладываясь по-полной и наплевав на резь в боку, которая возникла из-за того, что я и впрямь мчала на пределе собственных сил, и вскоре мы перебежали дорогу и оказались на остановке, где толпилась куча народу, в которой обнаружились и мои сестры в сопровождении всех мафиози. Я шумно выдохнула и согнулась в три погибели, держась за бок, всё еще не в силах продышаться, а Хибари-сан отпустил мою руку и прошептал: — Не хочу с ними пересекаться. — Ага, — едва слышно выдохнула я, и комитетчик двинулся к краю остановки, а ко мне тут же подбежали Маша, Тсуна, Ямамото, Дино и Рёхей. — Дубинушка стоеросовая! — возопила Маня, сгребая меня в охапку и сжимая в объятиях так, словно всю жизнь мечтала придушить. — Пусти, член секты душителей-тугов! — прохрипела я, и Маня, ойкнув, решила меня пощадить и освободила из захвата. Глубоко вздохнув, я потерла шею, и, поправив перекинутую через плечо сумку, спросила, вновь схватившись за бок: — Ты с Гокудерой помирилась? — Не о том сейчас, — отмахнулась Маша. — Мы о тебе волновались! Вы где были? — Покупали корм для Хибёрда, — пожала плечами я и добавила: — А затем заболтались, и я начисто забыла о времени. Если бы Хибари-сан меня сюда не донес, пришлось бы мне ночевать в городе. — Заболтались с этой букой? — скептически выгнула бровь Маня, скрестив руки на груди и глядя на меня сверху вниз, как инквизитор на ведьму во время допроса. — Он тебя донес? — опешил Ямамото, замерев справа от моей сестры. — Представьте себе, — поморщилась я. Ну не говорить же им, что мы с комитетчиком, по сути, подружились, правда? Потому как тогда Хибари-сан точно разозлится. — Ой, не верю, — протянула Маня. — Если он тебя нес, чего ты так запыхалась? Да и ты — до безобразия пунктуальная — чтоб забыла о времени? Нонсенс. — Представь себе, — фыркнула я. — Хотя не хочешь — не верь. А запыхалась я, потому что мы от подворотни ближайшей бежали. Он ведь меня нес, — я понизила голос до шепота, — по крыше, так, чтоб нам точно успеть. По тротуару на такой скоростухе особо не побегаешь — прохожим такое видеть не рекомендуется, — и, вернув голосу нормальную громкость, я закрыла тему: — Но если вы не верите, дело ваше, я не собираюсь кого-то в чем-то убеждать. — Мы верим, — улыбнулся Савада, умостырившись справа от Ямамото. — Просто это несколько неожиданно, что он кого-то к себе подпустил. — Да он вообще хмурый хам! — возмутилась Маша, а я нахмурилась и скрестила руки на груди. — Он о тебе вообще не думает — как ты можешь говорить, что вы заболтались? Он же тебя вечно обзывает, грубит… Да он вообще просто беспардонное хамло! — Помолчи, — процедила я ледяным голосом. Возмущению моему не было предела: как можно говорить о том, чего не знаешь? Он ведь «обзывал» меня только «травоядным», а по его классификации это и не оскорбление вовсе, а констатация факта. А унижать меня или хамить… Откуда она это вообще выкопала? Такого не было ни разу! — Ты не в курсе того, как мы общаемся. Хибари-сан никогда меня не оскорблял, а «травоядное» — это не унижение и не хамство. Я сама себя им считала. Так что тема закрыта, ясно? — Ясно, — растерянно пробормотала Маша и, надувшись, как мышь на крупу, проворчала: — И ничего ты не травоядное! Ты моя милая младшая сестренка! Ты мой хомяк-воитель, вот! Я рассмеялась и, потрепав сестру по волосам, вопросила: — А хомяки что, хищники? Они, конечно, могут иногда захомячить мяско, крупные особи диких представителей этих грызунов вообще иногда на мелких зверьков охотятся, но преимущественно они как раз «травоядные», хоть и любят творог и яйца. Так что сеанс хомяковедения закончен, отправляйтесь учить матчасть, товарищ падаван. Всеядные они! — Да ну тебя, — отмахнулась Маня, не умевшая признавать поражений. — Иногда едят мясо? Едят. Значит, хищники. — Домашние хомячки его не едят, — усмехнулась я, складывая руки на груди. — А ты у меня дикий хомяк-воитель, вот! — подняв указательный палец к небу, пафосно изрекла Маня, а я поежилась: давали о себе знать нервы, потраченные на забег к автобусной остановке, и происшествия до этого. Я кивнула сестре и начала растирать предплечья, а Ямамото спросил: — Замерзла? — Да нет, это нервное, — отмахнулась я. — Моего хищного, — Маня специально выделила голосом это слово, — хомячка всегда нервные потрясения морозят. — Угу, — кивнула я, косплея сову, и вдруг мне на плечи легло что-то мягкое и теплое. Покосившись назад, я обнаружила, что на меня накинули свитер, а за моей спиной стоит Хранитель Облака Вонголы с наимрачнейшей из гримас, им надеваемых, когда он раздражен, но не злится, и он вдруг заявил, обращаясь к Машке: — Она не травоядное. Она хищник. Надеюсь, на этом дискуссия закрыта. А наше общение Вас не касается. Если есть претензии ко мне, выскажите мне их в лицо, а не обвиняйте сестру в неспособности постоять за себя. Я не оскорблял ее и не собираюсь этого делать. Еще вопросы? Маня застыла с открытым ртом, не ожидав такого поворота событий, а Ямамото с Тсуной переглянулись и недоуменно воззрились на своего собрата по мафиозному клану, явно гадая, не иллюзия ли он. Хибари-сан, видимо, что-то почувствовал и тихо сказал, обращаясь к Ямамото: — Я не иллюзия, можешь не сканировать меня. И с ума я тоже не сошел — нечего так на меня смотреть. Парни снова переглянулись, а комитетчик умчал обратно на угол остановки и уставился на небо с раздраженным видом. Даже не знаю, плакать мне или смеяться: Маня стопудово устроит мне допрос с пристрастием и окончательным выносом мозга, но в то же время я очень рада, что Хибари-сан сказал это не только мне, но и остальным, а значит, он признал меня не только «наедине», но и перед моими товарищами, и это заставляло меня всё же улыбаться… Машка, наконец, пришла в себя, но осыпать меня шквалом вопросов ей не дал подошедший к остановке крошечный замызганный автобус, в который тут же ломанулась вся толпа, встречаемая хмурым водителем с почтальонской сумкой наперевес, к ручке которой на уровне его груди был приколот моток билетов. Он взимал плату до того, как народ набьется в салон, как селедки в бочку, и кто-то под шумок не станет передавать деньги за проезд, надеясь, что водитель о нем забудет. Я завязала рукава свитера на шее двойным узлом, а Маня, проталкиваясь ко входу, возопила: — Вонгола, ко мне! А то вы у меня обездоленные! Сгрудимся, парни, а то останетесь на остановке, и уедем мы без вас! Вот вся она в этом! Хлебом не корми, дай покомандовать, но по натуре — мать-утка, любящая собирать утят в кучку и заботиться о них, хотя они ее заботу скорее за насилие над личностью, выпендреж или хамство сочтут… И тут раздался негромкий, но ясно слышный мне, оказавшейся неподалеку от зеленоволосого иллюзиониста, голос Франа, который очень хорошо понимал, что скрывается за воплями моей сестры: — Хорошо, дед Мазай, твои зайцы уже сбились в кучку. Спасай. Я рассмеялась, а Франя был обшишишикан Принцем и назван «эволюционировавшей в млекопитающее с длинными ушами лягушкой». Машка была слишком занята вопросом оплаты и не слышала этих слов, а я, найдя взглядом Хибари-сана, стоявшего неподалеку от меня, но с самого края толпы, пробилась к нему и пробормотала: — Знаю, ты не любишь толпу, но держись ближе ко мне, ладно? — У меня есть деньги, — хмуро сказал он. — Ты же знаешь. — Знаю, — усмехнувшись, прошептала я. — А другие не знают. И раз ты не хочешь, чтобы они догадались, не стоит им показывать, что ты сам оплачиваешь проезд. — Ладно, — нехотя бросил комитетчик, и я вернулась к наблюдению картины «Маша поименно называет мафиози, и они, сгрудившиеся вокруг входа в автобус и поливаемые ругательствами страждущих пассажиров, по одному заходят в салон». Мы с моим вождем даже не пытались пробиться к ним, и когда Машка проорала мое имя, я крикнула в ответ: — Я тут застряла с Хибари-саном, сама оплачу наш проезд! — Ладно! — ответила Маня и нырнула в салон. Народ облегченно вздохнул и продолжил, пихаясь и ругаясь, брать штурмом дремучий гроб на колесиках, а я, выудив из кошелька нужную сумму и припрятав его в сумку, вскоре всё же добралась до дверей и оплатила два билета. Нас запустили в салон, и мы пробились примерно в его середину — дальше народу было так много, что мы не стали устраивать давку и вминаться, чтобы пробиться к своим товарищам. Я вцепилась в поручень одноместного сидения и буквально была вмята в это самое сидение прошедшей мимо старушкой с необъятных размеров кашолкой. Хибари-сан, поморщившись в очередной раз за день (у него это сегодня любимое мимическое действие или он зарядку для лица делает?), встал за моей спиной и тут же был прижат ко мне бабулькой с каким-то непонятным огромным серым мешком, который она тащила на спине, но меня, что интересно, в сидение и занимавшего его старичка не вмяли, и комитетчик, ухватившись за тот же поручень, что и я, хмуро пробормотал: — Не против? Это он о том, что он меня закрыл, или что он за тот же поручень держится? А с чего я против должна быть? — Нет, естественно, — озадаченно ответила я. — А почему я должна протестовать? — Я заметил, что ты стараешься избегать физических контактов, если это возможно, — неохотно поведал Хибари-сан. Ох уж эти разведчики! Всё-то они видят, всё-то они знают! Я рассмеялась и, глянув через плечо на хмурого Штирлица, заявила: — Тебе бы «Семнадцать мгновений весны» посмотреть: там разведчик почти такой же хмурый, как и ты! — но, поймав его возмущенный взгляд, я всё же пояснила: — Не волнуйся, мне неприятно, когда посторонние до меня дотрагиваются, или когда это переходит границы, как утром с Мукуро. Ты же мой друг, так что это не проблема. — Ясно, — коротко ответил Хибари-сан и уставился в окно, явно о чем-то серьезно задумавшись. У него меж бровей аж складка, на Аргунское ущелье похожая, залегла — так он во время этого мыслительного процесса хмурился. Наконец, все страждущие вмялись в недра отнюдь не безразмерного заржавелого саркофага, водитель пробился к своему законному месту, и автобус тронулся, лязгнув дверьми и утробно рыкнув. Трясло нас, как пассажиров «Титаника» во время столкновения с айсбергом, а на каждой крупной кочке все пассажиры дружно подскакивали, потому как амортизации сей дивный транспорт то ли отродясь не ведал, то ли лишился ее в процессе неравной битвы с российскими дорогами. Впрочем, это не мешало водиле лихачить и мчать на бешеной скорости, а я лишь надеялась, что свитер с моих плеч не улетит на пол, а поездка, благодаря этой скоростухе гонки «Формулы-1», скоро закончится. Постепенно салон пустел и вскоре Хибари-сан смог от меня отодвинуться, но почему-то вместо облегчения я, любившая свободное личное пространство и всё же не очень любившая физический контакт, почувствовала, что мне чего-то не хватает, но одернула себя и подумала, что так нельзя — это уже аномалия какая-то. Ну подумаешь, он проявил заботу обо мне! Ну подумаешь, позволил к нему на «ты» обращаться! Что мне теперь в него, влюбляться что ли? Влюбляться… Почему-то сердце болезненно сжалось от этой мысли, и я, поморщившись, изо всех сил вцепилась в поручень и подумала: «Только не это. Только не так. Я что, и правда влюбляюсь в анимешного персонажа, ставшего реальностью по прихоти полоумного шинигами, который у меня его скоро заберет?!» И почему-то от последней мысли мне стало больно до рези в глазах. Я зажмурилась, опустив голову, и закусила губу, думая о том, что так нельзя и надо взять себя в руки, но у меня над ухом вдруг раздался знакомый низкий голос, и я, вздрогнув и почувствовав горячее дыхание на своей щеке, распахнула глаза. — Не кусай губы. Не хочу снова тебя зашивать. Блин… Ну почему он вдруг стал ко мне так добр?! Хотя совсем не «вдруг» — он ведь давно уже, с того самого дня, как мы ехали вместе на Торнадо, проявлял обо мне заботу, очень своеобразную и незаметную окружающим, но я-то ее видела… Не желая, чтобы кто-то слышал мои слова, я приподнялась на мысках и прошептала комитетчику в ухо: — Хибари-сан, скажи честно, почему ты подошел ко мне утром? На его лице отразилась растерянность, затем она сменилась на раздражение, но я не отвела взгляд, потому что мне вдруг стало очень важно узнать ответ, и Хибари-сан, поняв, что вопрос не будет снят, явно с неохотой, едва слышно пробормотал: — Не хотел отпускать тебя с ними. Думал сказать, что хочу поехать за кормом Хибёрду. Я видел, что иллюзионист что-то затевает, он всегда, планируя очередную интригу, практически неотрывно следит за жертвой взглядом, как только она оказывается рядом, а последнюю неделю он постоянно на тебя смотрел с ехидством. Мы с тобой редко пересекаемся, с ним еще реже, но я это видел, потому что жду от него подвоха постоянно. Как видишь, я оказался прав. — Спасибо, — пробормотала я и встала ровно, а Хибари-сан, вновь склонившись, прошептал мне на ухо: — Не хочу, чтобы он тебя предал, понимаешь? — Понимаю, — кивнула я. — Потому и «спасибо», что волнуешься за меня. Комитетчик не ответил, а я, печально глядя на проносившиеся за окном поля, подумала, что мне ни в коем случае нельзя в него влюбляться, потому что я для него никогда не стану кем-то большим, а через четыре месяца его вообще заберут из этого мира, а может, и раньше. И это меня пугало… Оставшуюся дорогу я молча разглядывала ничем не примечательный пейзаж, мелькавший за грязным окном ПАЗика, и когда мы, наконец, всей гурьбой выпали на свежий воздух нашей родной сельской остановки, я, вскинув руки к небу, возопила: — Слава тебе, валенок! Мы наконец-то добрались! — Пока не добрались, — фыркнула Маня, приобняв меня за плечи левой рукой и начав буксировать к дому тети Клавы. — Но скоро доберемся. Давай до фермы наперегонки? — Ага, разбежалась, — фыркнула я. — Ты всегда в простых скачках побеждаешь, так что смысла в этом никакого. Я ж тебе не предлагаю в конкуре соревноваться? — И правильно делаешь, а то я бы тебя на небо за звездочкой послала, — хихикнула Маня. — А вот Принц не против посоревноваться в конкуре, — протянул Бэл, подруливая ко мне слева. — Как насчет ставки: если выиграет Принц, мы продолжим занятия по генетике. — С чего бы? — вскинула бровь я, с подозрением косясь на этого интригана. — Зачем Вам вообще меня учить? — Потому что большинство из нас получили задания в процессе общения именно с тобой, — разоткровенничался Бэл. — А мне очень важно как можно скорее тоже его получить. — Так общение и учеба — вещи разные, — фыркнула я. — Что поделать, если Принцу просто не о чем общаться с пацифисткой? — усмехнулся наш гениальный сельский хам. — Ты ведь наверняка считаешь меня маньяком… — Вы не маньяк, — перебила я Бэла, подумав, что маньяком я его называла, конечно, но исключительно в шутку. — И не приписывайте мне мыслей, которых у меня отродясь не было. Вы на маньяка не тянете по классификации. А шутка — она и в Гималаях шутка. Кого и как я только ни обзываю, но это не значит, что я их таковыми считаю. — Тогда почему же Принцесса так боится Принца? — рассмеялся Бельфегор. — Скорее, разумно опасается, — фыркнула я. — Потому что Вы меня запросто можете пырнуть ножичком, если разозлитесь. То, что Вы холерик, никто не отменял, и то, что Вы с легкостью причиняете людям боль, тоже. Но это не значит, что я Вас боюсь или считаю маньяком. Они без убийств жить не могут, а Вы можете. И это лишь один из пунктов в длинном трактате, который можно написать на данную тематику. — Ну, хорошо, — смилостивился Бельфегор. Вот спасибо, Ваше Вашество, облагодетельствовали! — Тогда как насчет просто поединка в конкуре и последующего разговора вне зависимости от результата? — Неохота, — поморщилась я. — У меня и так дел по горло… — Ты всё равно будешь тренироваться, — перебил меня Принц. — А если проиграете? — прищурилась я. — Принцесса боится мести Принца? — усмехнулся этот провокатор. — Нет, Принцесса не хочет задевать гордость Принца, но и поддаваться не собирается, — честно ответила я. — Ши-ши-ши, этот настрой — то, что нужно! — я совсем не понимаю его логику, ну вот ни капли! Может, она у него такая же, как и его мораль — извращенная? Ну, или в таком же глубоком запое, как моя собственная, что уж там… — Ладно, — хмыкнула я. — Если Вам так уж жаждется со мной посоревноваться, я не против. Вы сильный противник. — Хорошо, что Принцесса это понимает, — протянул Бэл и, закинув руки за голову, потопал вперед. — Во дает, — ухмыльнулась Маня и, понизив голос до едва слышного шепота, добавила: — Я его реально уважаю всё больше, хоть он и полный псих. — Не думаю, что он «псих», — так же тихо ответила я. — Скорее, просто очень эксцентричная личность. — Да пофиг, — прошептала моя сестра, не любившая психологию и психиатрию. — Главное, хоть у него и искажены понятия морали и совести, с вопросами чести он явно в ладах. — Это да, — усмехнулась я и всё так же шепотом спросила: — А что с Гокудерой? — Да ничего, — печально вздохнула Маня. — Подошел, вопросил таким тоном, словно я на город водородную бомбу скинула, как понимать произошедшую сцену. Я возмутилась и спросила: «А что, преступники не люди? Сам мафия!» Он конкретизировал, спросив, была ли я воровкой, и я ему частично о том времени рассказала. Ну, про то, как попала к Маэстро, как он меня учил, что мы вынуждены были расстаться и о том, что незадолго до того, как он отправил меня домой, я пошла с ним на встречу блатных, куда одновременно с нами приехал вор в законе, и когда один… — Маня замялась, подбирая цензурное и не жаргонное слово, а затем, поморщившись, сказала: — предатель, примкнувший к беспредельщикам, специально заявившийся туда в то же время, достал пистолет, чтобы того законника застрелить на подходе к блат-хате, я была к этой падали ближе всех и, мгновенно среагировав, попыталась вырвать у него оружие, в результате чего получила огнестрельное ранение в живот. Еще рассказала, что именно это и позволило мне «выйти из игры» и «уйти на покой», но больше я ему ничего не рассказала, ни про родителей, ни про то, почему Маэстро меня домой отправил и что с ним стало. А Гокудера меня нагло так вопросил: «Ты его любила, Маэстро этого?» Я на него наорала и сказала, что это не его дело, а он вместо того, чтоб наорать на меня в ответ, тихо так спросил: «Просто скажи: да или нет?» Ну, я и сказала, что да, но это уже в прошлом, а он развернулся и ушел. Фиг его знает, что это вообще было! — А может, он ревнует? — пробормотала я, косясь на сестру. — Да ладно! — завопила она, и я тут же на нее зашипела не хуже нашего Змеиного Принца. Маня же, взяв себя в руки, снова зашептала: — Он же женоненавистник, как его может женщина заинтересовать? — Но он ведь не гей, — фыркнула я. — Да и потом, он явно тебя считает другом, скажешь нет? — Скажу «да», — усмехнулась явно довольная Мариша. — Ну вот, — кивнула я, продолжая топать в ногу с сестрой по пыльной проселочной дороге. — А от дружбы до любви шаг может быть сделан в легкую. Так что, может, стоит ему всё же пояснить, что ты уже оставила ту историю в прошлом? — Фиг ему, — поморщилась моя старшая сестрица, уставившись на свои туфли. — Не хочу ворошить прошлое — это больно. И рассказывать ту историю тоже не хочу. — Ясно, — тяжко вздохнула я. — Тогда хоть не начинай его сторониться из-за его поведения… — Ладно, ладно, мамочка, не буду, — поморщилась Мария, а я вздрогнула от подобного обращения, и она, растерянно на меня посмотрев, шепотом затараторила: — Прости, я не нарочно, я просто… — Всё нормально, — улыбнулась я, перебив сестру. — Проехали. — Ладно, — тяжко вздохнула она, и оставшуюся дорогу мы молчали. На душе снова начали скрести кошки, а настроение безуспешно пыталось спасти само себя от пессимизма, тоски и вопроса: «Как жить дальше?»