Спасите, мафия!

«„Это было”, — сказала Память. „Этого не могло быть”, — сказала Гордость. И Память сдалась». (Фридрих Вильгельм Ницше) POV Лены. Мария решила поставить эксперимент. Втянула в его организацию меня, Катерину и Игоря. Нашла с нашей помощью подопытных (причем сама она только Дино уговорила! Есть в жизни справедливость? Впрочем, откуда ей взяться?), а затем Игорь измывался над Бэлом и Скуало. Нет, остальных он тоже мучил, но мне до них нет никакого дела. А вот моего друга и моего же команданте мне было жаль. Нет, правда, баня — это зло! Когда первая партия подопытных ушла на заклание, Мария начала строить предположения о том, как всё пройдет, но ее прервала вломившаяся на кухню через открытое окно наглая, рыжая, абсолютно очаровательная кошка, которая, запрыгнув Маше на колени, издала громкий «мявк». Граждане мафиози сразу переглянулись, и Ямамото заявил: — Что-то случилось. Пойду посмотрю, как они. Но Ури, вроде, мирная… — Идем вместе! — расплывшись в ехидной лыбе, ответствовала Маша. — Нечего тебе одному бродить, бугага! — А ты всё грезишь о «полотеничке»? — съязвила я, обиженная на сестру за моих мафиози. — Гормоны — это зло, превращающее женщину из леди в распутную девицу! — Ой, да, я такая распутная, что аж самой жутко, — хмыкнула Мария и поднялась. — Только если они Ури прислали, значит, раздеться окончательно еще не успели. А полотеничко… Ну так почему б не глянуть на красивую фигуру? — Это некультурно, пошло и вообще… — начала было вправлять мозг своей вульгарной сестре я, но была перебита Бельфегором: — Принцесса и впрямь образец для гимназисток! Такая скромность леди к лицу. Принц одобряет! — Иди на фиг, вредина, — вяло отозвалась я, подумав, что то, что Бэл со мной согласен — это хорошо. Хоть один человек на моей стороне! Мария же расхохоталась и, поймав мечника, давившего напряженную лыбу, под руку, поволокла к бане, держа на руках довольную жизнью кошку. Вернулись они в странном настроении: мечник был явно слегка возмущен и как-то странно, неодобрительно косился на Машу, но одновременно с тем хихикал, потому как всё же ему было еще и смешно, а Мария — та просто ржала в голос, аки знатная кобылка. На вопрос: «Что скурили?» — Маша ответила: «Полотеничко», — и заржала вновь. Н-да. Что только люди ни курят, чтобы глюк словить. А потом их так не по-детски штырит, что аж мне жутко. — Маш, что случилось? — настороженно спросила Катя, а наша старшенькая положила на стол притащенное вонгольское барахлишко — колечки, поясочки, браслетики… И вот тут я напряглась. Я так редко хожу в баню (последний раз три года назад в ней была), а к тому же настолько привыкла к протезу Скуало, что абсолютно забыла о том, что ему его придется снимать. Но при всей этой толпе я не могла дать мечнику на это намек, хотя пока сестра рассказывала о своих сомнительных «подвигах», я бросала на Суперби выразительные взгляды в стиле: «Думай! Ду-умай!» Но я была проигнорирована, потому как мечник ушел в злобствующий астрал и пытался испепелить взглядом Машу, которую троллил на чем свет стоит наш местный ехидн. Он ревнует Марию к чужому полотеничку? — Если ты хотел, чтобы она посмотрела на тебя, — подала голос я, решив обратить внимание Акулки на свои пламенные взоры с помощью звукового сопровождения, — надо было идти со всеми. — Нет, мне такие глупости ни к чему, — безразлично ответил Фран. — А то потом будет у вас не Лягушонок, а суп из лягушачьих лапок — оно мне надо? Я лучше на печёную Вонголу и Принца в собственном соку посмотрю, когда они вернутся. — И не мечтай, тупая Лягушка, — фыркнул Бэл. Через некоторое время вернулась «печёная Вонгола», и Вария со товарищи отправилась занимать их места. Моего мысленного посыла Суперби так и не услышал (ну почему я не владею телепатией?!), и мне оставалось лишь грустить. Фран троллил всех подряд, особенно отрываясь на избитом Гокудере за то, что тот позволил себя «избить». Маша бухтела из-за самых колких выпадов, ржала над менее язвительными, а динамитный мальчик ворчал так, словно пятой точкой на муравейник сел. То есть, он то орал, то бухтел, как в кабинете у врача после знакомства с тем самым муравейником. Далее вернулся Игорь и заявил, что «царек — неадекватный мстительный гад», за что был тут же затроллен мной. — А ты явно не «царек», раз мстишь всем подряд, но определенно мстительный, раз избил нашего мальчика с никотиновой зависимостью и попытался отомстить Принцу, — выдала я. — Осталось только одно решить. «Гад или не гад — вот в чем вопрос?» — Лена, — нахмурилась Маша. — Да я уже привык, — фыркнул Игорь и так снисходительно на меня посмотрел, что я пожалела о том, что рядом нет ни Бэла, ни его стилетов. А то я бы с удовольствием один из ножичков в эту гадость метнула! А вот и ответ, кстати: гад он, раз гадость… Но ответить нечто уничижительное я не успела: на кухню вплыл довольный жизнью Бельфегор. А вот и ножи… Стоп. Но у меня ведь был стилет! Блин, почему я такой склеротик?! Хотя ладно, главное, что Бэл был в норме. Волосы Принца были влажными, но челка всё равно надежно скрывала глаза, куртка была перекинута через локоть нашего короля жизни, а сам он явно пребывал в отличном настроении. Мстить Игорю мне резко расхотелось. Гораздо важнее было… — Бэл, ты как? — удивленно спросила я. — Тебе что, понравилось?! — Нет, конечно! — рассмеялся Принц и уселся слева от меня, повесив куртку на спинку стула. — Но мышцы и впрямь размяли и прогрели очень качественно. — А за что же ты Игорю отомстил? — озадачилась я, зная, что Бельфегор ничего не делает просто так. — За то, что он хлестнул Принца по пяткам, — усмехнулся Бэл, а сидевший справа от меня друг семьи покосился на него, как на врага народа. — Принц предупреждал: хоть одно лишнее движение, не направленное на адекватную парку, и он будет мстить. А Принц всегда держит слово! — То есть, по сути, он сделал пакость, а ты его за это наказал, — вынесла вердикт я и умилилась: — Тиран! — О да, — расплылся в довольной лыбе Бэл, — потому что иначе подданных не заставить служить так, как надо! — Пойду я отсюда, а то несварение начнется, — подал голос Игорь и, прихватив тарелку с едой, помчался к себе. — Тут ведь у некоторых такой явный бзик на свой царственности, что кусок в горло нормальным, адекватным людям не лезет! — Что есть «норма», и кто ее установил? — бросила я Игорю вслед, но он не ответил, а я заявила непонятно кому: — Бэл, как и я, куда адекватнее тех, кто мелко мстит исподтишка и прячется за чужие спины от праведного гнева. — Ши-ши-ши, рад, что Принцесса это понимает, — довольно изрек Принц, а на кухню заползли остальные пострадавшие от пара. Мечники вполголоса что-то обсуждали, а Суперби с влажными волосами, цвета стали, поправлял протез. Что-то мне как-то нехорошо… — Скуало, ты как? — немного нервничая, спросила я и была удостоена ответом не по теме: — Теперь твоя сестра, надеюсь, больше не будет открывать рот, чтобы сказать, будто капитан Варии не способен перенести какую-то ерунду! — Это когда это я такое говорила? — возмутилась Мария. — С утра! — пуще кобры (или Бэла) зашипела я. Скуало сел на место Игоря справа от меня, а мы с сестрой начали спорить, выясняя, подначивала она меня и моих друзей или нет. Ужин прошел довольно успешно, Гокудера, правда, был очень хмурым, а вот Ямамото с Рёхеем веселились во всю, и боксер даже сказал, что обязательно еще раз сходит в баню. Больше его подвиг повторить никто не захотел. Вечером мы разошлись по своим комнатам, и я была осчастливлена научной беседой с влажноволосым мечником, явно после парки пребывавшем в состоянии, близком к нирване: он не орал и был подозрительно мирным и разомлевшим. Просто сидел в креслице и лениво, словно нехотя, обсуждал со мной символику. Наконец я не выдержала и сказала: — Иди спать уже! А то сейчас прямо здесь отрубишься! — Я не собираюсь «отрубаться»! — как-то очень вяло, хоть и громко, возмутился Суперби. — Тогда отрублюсь я, — хмыкнула я, решив-таки его прогнать, но всё же не смогла не спросить: — Скуало, а как прошло? Ну, рука… Я забыла предупредить, извини. — Ничего, — отмахнулся мечник без меча. — Подумаешь, какой-то мусор узнал. Это не самая большая тайна. Зато теперь твоя сестра не сможет говорить ерунду! — Это да, — кивнула я, а мечник встал, потянулся и пошел на выход. — Красивых снов из копилки Гипноса тебе! — И тебе, — отмахнулся мужчина, но в дверях затормозил и добавил: — Какого-нибудь сна про бой! Так, чтобы захватывало! — Ты хочешь мне присниться? — скептически выгнула бровь я. — Врой! Нет! — о, а вот и привычная активность гражданчика Акулки. — Ладно, ладно, поняла, — перебила его я, не желая, чтобы он расходился, и Варийский громкоговоритель, ворча, уполз к себе. Я вяло подумала, что, к сожалению, мне всё же не приснится бой — мне приснятся кошмары, и поплелась в душ. Легла спать я вовремя, но часов до одиннадцати промаялась от бессонницы, а затем провалилась в вязкую дрему, не принесшую облегчения… Конец POV. Порой сны реальнее яви. И этот был точной копией старого воспоминания, воспроизвести которое в памяти абсолютно точно Елена Светлова не смогла бы. Вот только, уничтожив возможность вспомнить, человек не избавится от напоминаний, стучащихся в его разум по ночам…

***

Женщина с длинными черными волосами волокла за руку девочку лет двенадцати, угловатую, болезненно-худую, с огромными, полными ужаса синими глазами. Босые ноги ребенка отчаянно упирались в холодную землю, но с губ не срывалось ни звука. Она не пыталась ни вырваться, ни позвать на помощь, ведь убежать она всё равно не сможет — женщина сильнее, а крик… Никто не придет. Никто не поможет. Никто не спасет… Женщина, внешне удивительно похожая на девочку, была абсолютно спокойна, а на губах ее играла надменная усмешка. Причинить боль? Это просто. Для этого не надо прилагать много усилий, да и сильным быть не надо. Ведь по-настоящему сильный никогда не обидит слабого… Синие глаза ее переполняло отвращение к ребенку, которого она тянула к небольшому амбару, а в сумерках отчетливо слышалось конское ржание. Звуки. Запахи. Чувства. Всё это не имело значения, теряясь перед острым ужасом, ножом вспарывавшим душу девочки, перед глухой паникой, зашивавшей ее уши, перед безучастной безысходностью, заставлявшей ребенка всё же подчиниться. Потому что иначе быть не может. И девочка это знала точно, потому что иначе никогда не было. Только для нее, ведь другие люди — они другие, и их никогда не волокли по еще сочной, живой траве босиком, чтобы оставить на ночь в амбаре лишь за то, что она опять разбила два яйца… Амбар встретил палача и жертву молчанием и высокой спортивной мужской фигурой у двери. Брюнет с презрением посмотрел на девочку и усмехнулся. Жестоко. Беспощадно. Надменно. Мусору нет места в этом мире, даже если этот мусор — его биологическая дочь. Даже если жена, которую он, кажется, любит, родила этого ребенка. Потому что девочка ущербна. А у них не может быть больного ребенка. Вот только кто был болен на самом деле?.. Увидев отца, ребенок сжался и начал упираться еще сильнее, но ее втолкнули в амбар и положили на лавку, стоявшую там специально на такой случай. Отец снял со стены хлыст, а мать встала рядом с дочерью и спросила мужа: — Дорогой, как думаешь, может, стоит сегодня быть помягче? Мария начала задавать вопросы. «Почему вы меня не бьете, а сестер — постоянно?» Боюсь, она может понять. — Она не поймет, она глупа, — усмехнулся мужчина. Хлыст рассек воздух и врезался в землю. Щелчок. Но девочка даже не вздрогнула, услышав этот звук. И не потому, что она не воспринимала звуков — просто она привыкла к боли… — Мария не лучше их. Она абсолютно такая же. Никчемное существо, — безразлично продолжил мужчина, с презрением глядя на спину дочери, затянутую в черную майку. — Они лишь наш эксперимент. Я никогда не хотел детей, ты тоже, дорогая. Проблема в том, что наше истинное детище — ферму — не на кого будет оставить, когда мы умрем. — Потому приходится их терпеть, — поморщилась женщина, складывая руки на груди. — Но наш эксперимент дает интересные плоды. Не находишь? — Нахожу, — усмехнулся брюнет. — Они стали абсолютно разными. Троих сестер мы превратили в абсолютно непохожих существ. Жаль лишь, третий экземпляр изначально был бракован. — Если бы не внешнее сходство, я бы подумала, что ее подменили в роддоме! — зло прошипела мать девочки, словно ребенка рядом не было. Почему они говорили всё это при ней? Потому что, расскажи она кому о том, что с ней происходило, ей не поверили бы, но девочка бы и не стала что-то говорить. Потому что она не верила людям… — А я всё же думаю, что она подкидыш. В роддоме была брюнетка, когда ты рожала. Возможно, Лена ее дочь, — усмехнулся мужчина. — Возможно, — кивнула женщина. — Приступим! — скомандовал отец девочки, и мать быстро закатала футболку дочери. — Слушай и запоминай Лена! Ты же любишь мистику, вот и слушай! Взмах руки. Свист хлыста. Удар. — Знаешь, люди не способны ничего сделать сами, — вкрадчивый женский шепот ядом проникал в разум ребенка и выжигал на душе очередное клеймо. Вот только душа его отторгала и, закрываясь на тысячу замков, оставалась светлой, чистой и незапятнанной… — Люди — продукт генетического сбоя природы. Животные куда лучше людей. А еще те, кто стоит превыше них. Божества, демоны — все они лучше. Удар. Нервная дрожь худощавого тела. Закушенная до крови губа. — Знаешь, когда человек что-то делает, он всегда сомневается. Потому что он несовершенен. И никогда не станет абсолютом. Абсолюта в этом мире нет. Но есть те, кто превыше этого. Они почти идеальны. И им можно верить. Щелчок. Алые капли на белом. Рваные раны на обнаженной спине. — Знаешь, когда человек умирает, он предстает перед божеством. Перед высшим существом. Почти идеальным. Перед тем, кто никогда не унизит, не ударит, не оскорбит. Он будет милосерден, потому что он лучше людей. Он добр, как животное, но мудр, как книга. Он почти идеален. Неидеально лишь то, что он похож на человека внешне. Но это ведь мелочи. Хлесткий звук, разрывающий воздух. Болезненный удар, с глухим треском разрывающий кожу. И тишина. Потому что боли девочка давно не боится. Она боится звуков. Слов, что говорит эта женщина. Слов, которые манят. Манят в могилу… — Знаешь, это всё так бесполезно. Смерть и перерождение. Перерождение и смерть. Это рутина. Важно иное. Важно, что когда ты умираешь, ты встречаешь его — существо, настолько близкое к идеалу. Ты можешь не говорить с ним — он просто будет рядом. В тишине. И он улыбнется тебе. Искренне. А ты заглянешь ему в глаза и поймешь, что он не лжет. Никогда не лжет. Острая боль. Бесполезная дрожь худого тела. Полный ненависти, сомнений и желания умереть взгляд испуганных синих глаз. И лишь одна мысль, наполняющая пустой разум. «Я не хочу жить, я не хочу жить, я не хочу жить»… — Знаешь, боль — это то, что можно вытерпеть. Унижение — то, что можно снести. Но они не подарят счастья. Смерть — это миг боли, за которым последует полет. Абсолютный полет. Потому что смерть — это победа над жизнью. Победа улыбки почти идеального существа над болью, ненавистью и унижениями жизни. Его искренняя добрая улыбка и есть полет. Потому что полет — это счастье. Взмах. Удар. Дрожь. «Я хочу умереть». Мысли, от которых не избавиться. Мысли, порожденные чужой речью. Лживые слова, елейный голос — вы не нужны. Даже боль можно принять, но не вас. Только не вас. Потому что вы — предатели всего сущего. А место вам — в пасти Люцифера. В центре девятого круга Ада. — Знаешь, человек не может летать. Потому что он несовершенен. А божества могут. Как и демоны. И попади ты даже в Ад, демон будет куда добрее людей, ведь он не умеет предавать. Просто потому, что ему не нужна вера человека. Он сразу подарит тебе боль. И если ты ее вынесешь, он признает тебя. Признает, что ты достойна его улыбки. И улыбнется. Искренне. А затем поднимет тебя в воздух и пронесет над огненным Адом. Полет и его улыбка подарят тебе счастье. Потому что даже демон может быть добрее человека. «Я хочу умереть». Но смерть — это неизвестность. А неизвестное пугает. Вот только порой страхи и ненависть преодолеть куда проще, чем презрение. Потому что страх — это миг. Ненависть — вспышка, сжигающая душу дотла. А презрение — монотонное, серое, затягивающее болото. — Знаешь, если ты сумеешь преодолеть эту боль, вынести ее, ты увидишь того, кто не предаст. Он улыбнется и поднимет к небесам. Ты будешь счастлива. Ты будешь летать. Потому что полет — это победа, а победа — это счастье. Ты победишь жизнь и тех, кто тебя унижает. Ты умрешь, но станешь счастливой. Лететь — это прекрасно! Усмешки. Ненависть. Боль. Сжатые кулаки, впивающиеся в кожу ногти и срывающиеся на пол с тонких пальцев багряные капли. Спина, исполосованная багровыми росчерками неумелого художника-абстракциониста, который решил поэкспериментировать и написал картину кровью… Человеческой кровью. — Знаешь, затем колесо Сансары снова закружится, и тебя отберут из рук этого существа. И снова отдадут людям. И они вновь будут унижать тебя, потому что это в их природе. Но ты снова сможешь уйти. Уйти к тому, кто не предаст. К тому, кому ты сможешь поверить. К тому, кто будет думать, как ты. К тому, кто будет понимать тебя. К тому, кто будет любить полет победы смерти над жизнью, как ты. Потому что он почти идеален. И с ним тебе будет хорошо. Но не с человеком. Ведь все люди лгут. Деревянный пол, холодный воздух, черное небо над камерой пыток. И закушенная до крови губа. Не для того, чтобы не закричать. Для того, чтобы отрезвить себя дополнительной болью. Отрезвить и не поддаться лживым уговорам. Ведь… «Я хочу умереть!» — Знаешь, надо не так много сделать, чтобы стать счастливой. Разочароваться в людях, почувствовать боль, встретить почти идеал и улыбнуться ему. Рассмеяться вместе с ним над никчемной жизнью. Это ли не победа? Ведь победа — это полет. Это сладко. Это пьянит. Это дает силы. Свист, черной змеей рассекающий воздух, и вспышки боли, ставшей монотонной и бесполезной. Ненужной. Губы уже не закушены. Руки не впиваются ногтями в ладони. А в глазах застыло безразличие. Потому что… «Я умру». — Знаешь, надо лишь сделать шаг. Лишь быть смелой. И тогда станет весело, хорошо, легко. Полет подарит счастье! Надо лишь победить саму себя. Только так и никак иначе, потому что твой главный враг — ты сама. — Сама, — прошептали искусанные в кровь губы девочки, и ее родители переглянулись. Одинаковые усмешки расползлись на их лицах. Усмешки ученых, стоящих на пороге гениального открытия. — Да. Сама. Хлыст последний раз рассек воздух, последним шрамом наградил худую, с выпирающими ребрами спину, и последняя багровая капля сорвалась с бледной кожи вниз. Во мрак. Мужчина и женщина вышли из амбара, и брюнет положил на пол рядом с дверью нож. Маленький перочинный нож. Острый. Они бесшумно закрыли дверь амбара, и за ней раздался звонкий голос женщины, сопровождаемый скрежетом засова: — Ты, шизофреничка! Ты нам не дочь! Ты не достойна ею быть! — Мы никогда не полюбим тебя. Это всё никогда не прекратится. Тебя не за что любить, тебя никто не полюбит, — добавил мужской, чуть хрипловатый, но явно довольный происходящим. — Тебя никто не примет. Никогда. — Ты никому не нужна. Никому на всем свете. Голоса смолкли, а затем в ночи послышался приглушенный разговор удалявшейся семейной пары. — Дорогой, думаю, она готова. Жаль, мы только год назад додумались довести ее до суицида. Если бы раньше это сделали, всё проще было бы. — Согласен, дорогая. Она просто никчемное существо, она нам не дочь. Вот пусть и берет грех на душу. Если мы ее убьем, нас посадят. А так никому не будет дела до суицида какой-то шизофренички. Если что, придется слегка раскошелиться, чтобы не возбудили дело по поводу «доведения до самоубийства». Но не хотелось бы — такие дела вообще редко заводят. — Да, и Лена должна сделать это побыстрее. — У меня есть запасной план, если не сделает. Мы заплатим психиатрам, и они превратят ее в растение химикатами. А затем мы отправим ее с глаз долой. В заведение для ей подобных. — Но лучше бы она умерла. А то деловые партнеры вечно спрашивают: «Где ваша младшенькая?» Лучше бы ее не было. — Но на ее смерти можно будет сыграть. Заработать сочувствие коллег и неплохие скидки, а то и новые контракты. — Дорогой, ты столь прагматичен. — Скорее, я просто очень заботлив. Наше детище, наша ферма, не должна пострадать. Она должна расцвести! — И мы ее к этому приведем. — «Мы»?.. — в голосе мужчины засквозила злоба. — О нет. «Я». А ты лишь шавка у моих ног! Ты живешь для меня! Или мне выпороть тебя, как ту тварь?! А может, похлеще? Я ее щажу, чтобы не убить, а тебя, может, выпороть со всей силы?! — Нет-нет, дорогой, — в голосе женщины отчетливо была слышна паника. Она пятилась, но не могла отвести взгляд от полных немой ярости глаз супруга. — Я оговорилась. Я такая дура. Прости меня, такого не повторится… — То-то же, — усмехнулся мужчина. — Но за всё надо платить. Глухой удар. Звук падения. Тишина. Ни крика, ни стона, ни всхлипа. Потому что она уже привыкла. Она любила до беспамятства садиста с серьезными нарушениями психики. Она подыгрывала ему во всем. Она сама жила его чувствами. Он был ее абсолютом, законом ее жизни. Тем самым «почти идеальным существом», вот только слово «почти» было явно лишним. Она жила для него, она жила им, она жила его улыбкой. Но она не «летала». Потому что полет — это счастье. А счастье не может быть иллюзорным, навязанным или вбитым с помощью силы. Наваждение — не более. Кошмарный сон, полный сладости, от которого не хочешь просыпаться, потому что реальность еще страшнее. — Идем, наш эксперимент удался, — довольным голосом произнес мужчина и подал жене руку. — Милая, ты замерзнешь, если будешь тут сидеть. Пойдем в дом. — Конечно, дорогой, ты, как всегда, прав, — улыбнулась женщина, преданно глядя в глаза супруга, и встала, подав ему руку, но не опираясь на нее. — Надеюсь, Лена уже умерла. Нам хватит двух наследниц. Двух глупых подопытных кроликов. — Мама… Папа… — раздался голос за их спинами, и супружеская чета дружно обернулась. — Это правда?.. Вы меня не любили? Как и их?.. Но вы же говорили… — Заткнись! — рявкнул мужчина, и его жена вздрогнула. — Мария, ты идиотка! Ты такая же, как Катька! Но Ленка хуже! Она вообще никчемна! Больна! Она увечна! А вы нет. Значит, вы лучше! — Папа… — Ты слышала отца, — холодно бросила женщина, складывая руки на груди. — Поди прочь. — Ты наказана. Неделю будешь драить коровник без перчаток, и не смей ослушаться! — зло прошипел отец. — Папа… Мама… Вы… — голос девочки с длинными черными волосами и черными, как ночь, глазами утонул в ее всхлипе, а затем глаза ее вдруг высохли, вспыхнули яростью, и она с ненавистью в голосе прошипела: — Ненавижу вас. Обоих! Вы не родители — вы монстры! Как Ленкины демоны! — Спасибо за комплимент, — усмехнулся мужчина, а затем резко помрачнел и процедил: — Ты будешь наказана. Как Лена. Знай свое место. — Ненавижу, — прошипела девочка вновь. — Я всё видела, всё слышала! И Катька уже пошла к Ленке, чтобы не дать ей себя убить! А вы… вы просто… ненавижу!!! Мужчина и женщина переглянулись, и в глазах их отразилось разочарование, смешанное с ненавистью и приправленное злостью. — Твари мелкие! — рявкнул мужчина. — Мария, моя дочь не… — Я вам больше не дочь! — перебила его девочка так громко, как только могла, сжав кулаки столь яростно, что костяшки пальцев побелели. — И мое имя больше — не Мария! Ненавижу вас! Она кинулась во тьму, а мужчина, бросив жене: «Проверь их», — кинулся за ней. Но было поздно. Ребенок растворился в ночи… В амбаре стояла гулкая тишина. Монотонная, затягивающая, беспросветная. И лишь багровые капли срывались с бледного запястья на деревянный пол. А девочка со шрамами на спине сидела у стены сарая и, касаясь порванной кожей деревянных планок, безразлично смотрела в потолок. Она не хотела жить. Она хотела летать. Она хотела счастья, но думала, что счастье — это смерть, и полететь при жизни она не может. Вот только… «Твой главный враг — ты сама». «Человек несовершенен». «Все люди лгут». «Абсолюта в этом мире нет, но есть те, кто превыше этого». «Полет — это победа». «Полет — это счастье». «Победа — это счастье». «Победи саму себя!» — Победить… себя, — прошептали истерзанные губы, а в синих глазах вдруг вспыхнула решимость. Любимые строки с детства постоянно перечитываемого рассказа Рэя Брэдбери зазвенели в голове набатом. Строки, в которые она верила всей душой. Строки, которые спасали ее в те дни, что она оказывалась в школе: первого сентября, и когда учителя заставляли приехать… «Дети — это чудовища, которых дьявол вышвыривает из преисподней, потому что не может совладать с ними. И я твердо верю, что всё должно быть сделано для того, чтобы исправить их грубые примитивные мозги». «Я должна… исправиться? Стать… ближе к идеалу? Я должна… улыбнуться… себе? Я должна… изменить себя, чтобы стать похожей на него — тогда я смогу улыбнуться ему, и только тогда он улыбнется мне, ведь такая жалкая душа как сейчас… не достойна счастья… Но… может, я сумею стать сильной? Сумею стать… достойной? А что для этого надо? Не… бояться? А чего я больше всего… боюсь? Раньше — смерти. Теперь… жить. Но если я… переборю страх… я сумею стать счастливой? Да. Потому что мои мозги… изменятся. Станут достойными… Не как у людей, не как… у детей. Как у того, кто почти идеален. Я… просто буду всегда бороться. А уходить — это побег. Слабость… Если я умру, то не так. Я… выживу, чтобы стать сильной». В тот же миг строки в памяти сменились. И иные слова гениального фантаста зазвучали в ее голове набатом, раскалывая виски. «Где это видано, где это слыхано — Смерть превратили в сущую мелочь, так, в ерунду!» «Нет, я не умру так. Только не так. Я выживу. И посмеюсь. Посмеюсь, потому что каждый раз, когда я буду выживать, я буду становиться сильнее. Сильнее и ближе к улыбке того, кто не предаст и не обманет… к почти идеалу! Идеалу, который не может быть человеком…» Пальцы девочки судорожно сжались на ее запястье, останавливая кровь. Она попыталась встать, но сил уже не было. Ребенок привалился к стене вновь, а в бледную кожу впились острые занозы. Но она этого даже не почувствовала. Борись. Не сдавайся. Ты не можешь умереть. Потому что ты дала себе слово. А ты не предаёшь. Даже саму себя. И еще одна попытка. И еще. Всё больше деревянных заусенцев в коже, всё больше алого на стене и на полу. Сердце бьется неохотно, и тьма поглощает сознание, разжимая пальцы. А в голове звенит лишь одна фраза. «Я хочу победить!» Но сможешь ли ты выиграть у смерти, Елена? Ведь твое имя означает «Солнечная». Придет ли свет на помощь? Или тебя поглотит вечная тьма?.. Внезапно тишину мглы прорезал сдавленный вскрик. Девочка из последних сил распахнула глаза и увидела, что над ней склонилась брюнетка лет тринадцати с черными глазами, полными ужаса, и дрожащими губами. Она судорожно накладывала жгут и шептала: — Сейчас, моя хорошая, потерпи. Сестренка рядом. Просто потерпи немножечко. Ты же у меня сильная, Лена. Просто борись, ладно? А я помогу, чем смогу. Пожалуйста. Очень прошу, держись. Не сдавайся. Не уходи. Ты сможешь, я знаю, ты же моя маленькая сестренка, сильная сестренка, держись, Лена, пожалуйста… В черных глазах не было слез — лишь отчаянная решимость спасти сестру. Любой ценой. Быстро обработав рану, девочка помогла Елене встать и буквально потащила на выход. — Тебя… изобьют, — прохрипела синеглазая окровавленная девочка. — Наплевать, главное, ты в порядке, — тоскливо улыбнулась черноглазая. — Ты мне не веришь, знаю. Не важно это. Потому что я тебя люблю не по приказу родителей. Я тебя люблю, потому что люблю. Потому что так чувствую. Вот и пусть бьют, зато ты будешь жива и здорова. Ты ведь не больна, Лена. Они врут. Я точно знаю. Диагноз — это глупость. Ты здоровее многих. И никакая ты не шизофреничка. Ты самая добрая девочка на свете. Ты моя сестренка. Не сдавайся, ладно? И я не сдамся — ради тебя. Я всегда буду помогать тебе. Во всем. — Правда? — тихо спросила голубоглазая. «Не верю», — промелькнуло у нее в голове. — Ты всё равно не поверишь, — улыбнулась ее сестра краешками губ. Печально. Одиноко. Безысходно. — И не надо. Мне не нужно, чтобы в меня верили. Я просто хочу помогать. Главное не то, что кто-то думает, а что я делаю. Кто я есть. — Ты… права. — Знаю. Но мы никому не скажем, правда? Пусть думают, что мы глупые и не правы. Потому что они не поймут. Никто не поймет. — Никто… — Кроме тех, кому можно верить. — Никому… нельзя. — Кто знает. Я верю лошадям. Вообще животным. — И я, — слабо улыбнулась девочка, чьи раны оставляли за ней кровавый след. — О да. Вот сейчас я тебе ранки обработаю, а завтра мы пойдем кормить кроликов. Я тебе их дам погладить. — Ммм. Ладно… — А ну, стоять! — раздался злой голос за их спинами, и девочки одновременно вздрогнули. Синие глаза налились ненавистью, а черные наполнились покорностью и безысходностью. — Катя! Ты что сделала?! Ты ее освободила! Против нас пошла! Почему?! — Она была ранена, — пробормотала черноглазая. — Плевать! Ты не имеешь права не подчиняться! — Прости… — Нет! Тебя ждет порка! Готовь спину! Только сначала убери с глаз моих эту шизофреничку! А отец как Машку поймает, всех троих выпорем! Ишь, разошлись — своевольничать! — Да, прости, — пробормотала Катя и тихо спросила: — Могу я отвести Лену в дом? — Тащи, конечно! Я же приказала! — Да. Девочки побрели к дому, сливавшемуся с ночной мглой. Катя, пошатываясь, тащила за собой сестру и думала: «Маша, не возвращайся. Найди тех, с кем будешь счастлива». Лена, едва перебирая подкашивавшимися ногами, отгоняла назойливую мысль: «Маша не вернется. Потому что все предают. Вот и она нас бросит. Потому что все люди одинаковы. Дети тоже. Но это не важно. Я должна уметь прощать. И должна стать лучше. Значит, нельзя простить только одно существо. Себя». Девочки были правы. Маша не вернулась. Ни в этот день, ни спустя несколько лет. Она нашла людей, что подарили ей счастье. Она поняла, что предала. И через четыре года она вернулась. Вернулась, чтобы заплатить сполна за свое предательство. Вернулась, чтобы ее спину украсили такие же шрамы, как у сестер. Вернулась, чтобы больше никогда не предавать. И ей поверили… — Знаете, Лена, Катя, Маша. Вы все недостойны жить! Взмах. Щелчок. Боль…

***

— Ааа!!! Громкий крик прорезал тишину темной комнаты. Голубоглазая девушка лет восемнадцати рывком села на кровати и схватилась за сердце. Паника накатывала волнами, ужас детства, пришедший из глубин памяти, захватывал душу. Темнота пугала еще больше, и девушка поспешила включить ночник. Судорожное движение пальцев. Щелчок. Вспышка. Родные черные обои с серебристыми лилиями накрепко приковали ее взгляд. Паника начала стихать, сердцебиение замедляться, дыхание выравниваться. Она перевела взгляд на картину, и ее губы изогнулись в безумной усмешке. Гора черепов, черные вороны, смерть. «Апофеоз войны». Бесконечная победа выжившего в пустыне смерти ворона. Ворона, тоскующего о смерти, но продолжающего бороться за жизнь. — Я победила, — четко произнесла девушка. — И никогда не проиграю. И я знаю, что идеала нет. Но есть тот, кто смеется так же, как и я. Неидеально. Но наслаждаясь полетом. Ведь мы побеждаем. Оба. Всегда. И я не сдамся. Ради себя. И ради того, чтобы улыбаться как он — с гордостью. Не просто от ощущения полета. Оттого, что я достойна его. Этого счастья… И не только счастья от полета и побед. Я просто буду счастлива. И хочу быть этого достойна. И буду. Обязательно. Как он. Бэл… Девушка улыбнулась черепам на картине, а затем улыбка превратилась в ухмылку. Уверенную, беспощадную, решительную. — Я никогда не сдамся. Я всегда буду играть до конца. Кто бы ни пытался помешать. И я буду выигрывать. Как ты, Бельфегор. Тишина поглотила демоническое имя, принадлежавшее человеку, и унесла его во мглу ночи. Там ему самое место, этому демону. Как и ей, этой больной жестокой девушке. Вот только демон ли он? И больна ли она? И есть ли шанс пробиться через тьму к свету?.. Есть. Потому что за ночью всегда приходит рассвет. Неизбежно. Неотвратимо. Как поворот колеса Сансары. И как появление улыбки, дарующей счастье, если ты сумел найти того, кто тебя понимает. Того, кому ты веришь. Всегда.