Спасите, мафия!

«Истинная сущность любви состоит в том, чтобы отказаться от сознания самого себя, забыть себя в другом „я” и, однако, в этом исчезновении и забвении обрести самого себя…» (Георг Вильгельм Фридрих Гегель) Мафиози с мрачным видом обсуждали поступок Игоря, а мне хотелось выбросить всё произошедшее этой ночью из головы и забыть, как страшный сон. Одарив граждан долгожданным завтраком, я уселась на место и, не вступая в диалоги с раздраженными мафиози, накинулась на пироги, как голодающий на три корочки хлеба. Быстренько позавтракав, я бросила народу: «Всем удачи», — и умотала трудиться. Не знаю уж, чем там Ленка с Принцем занимались, но когда я вырулила во двор, они шли под ручку и смеялись. Вернее, я так поняла, что это их хихиканье было лишь «остатками былой роскоши», потому как они явно недавно нахохотались вдосталь. Я решила ни о чем их сейчас не спрашивать, чтобы не портить настроение, и подумала, что если бы Бэл Игоря убил, то исчез бы, а серьезно ранить его Принцу не дала бы Ленка — она ведь не такая садюга, как он, значит, волноваться смысла не было и можно было оставить их в покое, не думая о том, не завис ли над нашим полосатиком дамоклов меч в виде возможной скорой смерти его истекающей кровью жертвы. Настроение у меня было на нуле, а потому я решила начать с объездки территории и ломанулась к конюшне. Маня решила взять обязанности Игоря на себя, пока мы не распределим их среди рабочих и нас с Ленкой, поэтому пока наш с готессой график не изменился, и я могла со спокойной совестью успокоить нервы прогулкой на Торнадо. Оставалось лишь надеяться, что скоро всё утрясется, и мы найдем кого-то, кто сможет заменить Игоря, хотя надежды на это было мало, даже несмотря на то, что мы уже начали замену кадров и многих рабочих уже поувольняли, найдя других, куда более надежных, по словам мафиози, граждан… Торнадо был на удивление тихим, и поездка прошла довольно мирно, но, хоть я и подуспокоилась, настроение всё равно было ниже плинтуса. Тренировку я решила отложить, потому как ни у меня, ни у моего верного коняги на нее не было ни сил, ни желания, и мы с коником снова профилонили конкур. На обед мы с Ямамото приготовили рыбный суп, рисовые шарики с моцареллой, давно заказанные Принцем, и суши, а после еды я сбежала, оставив в раковине гору немытой посуды, на работу — то есть подальше от уже вполне пришедших в себя мафиози и моих сестер. Ленка так и вообще, казалось, не была задета поступком Игоря, хотя, думаю, ее просто подбодрил Бельфегор: сама бы она из депрессии по этому поводу не вышла так быстро. Хоть она и держалась, но когда уходила спать этой ночью, было видно, что она на грани срыва, а вот после их утреннего «сафари» и прогулки под ручку с Принцем, Ленусик успокоилась и пришла в себя, так что, думаю, Бэл ей мозги вправил. Маню же явно успокоили ее друзья — я видела, как она шушукалась с Франом, делая инспекцию продуктов в амбарах, а потом мы с ней столкнулись в гостиной, где она болтала с Гокудерой. Так что сестер моих из депрессии за уши вытащили, а вот я от помощи Ямамото и Рёхея отказалась, потому что слишком больно было обсуждать предательство когда-то близкого человека, а его «смерть» в моих глазах я оплакивать не собиралась — не заслужил… Да и перемывание врагу косточек мне никогда, в отличие от Мани, не помогало, так что справляться с этим мне придется в одиночку, это я знала точно. Часа в четыре я закончила все свои дела, включая уборку дома, и решила немного прогуляться, несмотря на то, что было довольно холодно. Побродив немного по территории фермы, я отправилась к Торнадо — а к кому еще я могла пойти за молчаливой дружеской поддержкой и пониманием? Добредя до конюшни, я зарулила внутрь и порадовалась тому, что там было куда теплее — перчатки надеть я забыла, и руки успели благополучно закоченеть. Подойдя к Торру, я уткнулась носом в его гриву и пробубнила: — Вот так вот, Торрушка! Нельзя людям верить! Ну и ладно. Зато у меня ты есть, хороший мой. Мы с тобой сила, да, Торнадо? Ну всё на фиг, устала я… — Решила перестать верить людям? — раздался за моей спиной холодный голос, и я, вздрогнув от неожиданности, обернулась и увидела Хибари-сана, одетого в черную кожаную куртку, черные перчатки и того же цвета вязаные шапку и шарф. Вот, молодец гражданчик: подготовился к аномальным для него температурам — защитил уши, шею и пальцы. А я олень. И мои пальцы чуть инеем не покрылись, хорошо хоть, их Торнадо отогрел… Хотя шапку-то я приодела, не совсем балда — куда ж в ноябре без головного убора? — А я никогда и не верила, — ответила я хмуро. — Только зачем со спины подкрадываться? И так нервы ни к черту… — Я не подкрадывался, — поморщился комитетчик, подходя к деннику Торра. — Я обратился к тебе сразу, как зашел в конюшню. — Ладно, извини, — вяло пробормотала я и, отвернувшись от комитетчика, снова начала гладить своего верного конягу. В наступившей тишине я думала о том, что скоро всё это закончится, не успев начаться, и меня это пугало. Мафия уйдет, и мы с сестрами снова останемся одни, но как прежде уже ничего не будет, потому что они изменили нас, и дверь в прошлое для нас закрылась навсегда. Вот только это больно — лишаться тех, кто стал настолько дорог и помог понять, что и мы можем быть кому-то нужны… — Скажи, — вдруг прервал тишину голос Хибари-сана, стоявшего рядом с денником, но не начинавшего гладить Торра, — ты считаешь, что каждый из нас может выполнить задание, каким бы оно ни было? — Думаю, да, — кивнула я искренне. — Поначалу задания кажутся невыполнимыми — например, все знали, что Дино без своих подчиненных вечно падает с лестницы, да и вообще неуклюж. Но это был лишь психологический барьер, и, поверив в себя, он смог его преодолеть. Думаю, шинигами не зря дали вам всем именно такие задания — они хотят помочь вам измениться или изменить свою жизнь в лучшую сторону, и задания эти выполнимы. Да они и сами так сказали. — А если задание связано с другим человеком? — немного нервно спросил комитетчик, и я удивленно на него посмотрела. Он явно нервничал, хотя выражалось это лишь в том, что речь его стала отрывистой и резкой, а взгляд — напряженным, но я прекрасно поняла, что он переживает, и тихо ответила: — Хибари-сан, я не знаю, какое у тебя задание, но я уверена: ты его выполнишь. Ты ведь всегда побеждаешь — не можешь не победить. Потому не сомневайся — просто выполни его, и всё. Ты сможешь, я знаю. На секунду в черных глазах комитетчика промелькнуло удивление, но затем оно сменилось решимостью и готовностью бороться до конца. Он кивнул и спросил: — Можешь составить мне компанию сегодня? — Естественно, — не раздумывая ответила я, гадая, на какой горе пингвины флаг своего государства установили, раз Хибари-сан сам меня куда-то позвал… Но, если честно, я была рада, и пусть это будет лишь прогулка с целью поговорить о его задании, я всё равно была счастлива оттого, что он решил обратиться ко мне за помощью, пусть даже не явной, а, скорее, чисто психологической. — Тогда пойдем прогуляемся? — почему-то совсем не приказным тоном спросил он. Я кивнула и, потрепав на прощание Торра, фыркнувшего и ткнувшегося носом мне в плечо, по загривку, потопала на улицу, спрятав руки в карманы. Хибари-сан покинул конюшню следом за мной, и мы не спеша двинулись вперед, просто на прогулку — без цели и определенной финишной черты… Некоторое время мы молча бродили по территории фермы, и я медленно, но верно, начала замерзать. Хорошо еще, что шапку надеть додумалась, а то давно уже превратилась бы в эскимо, ну, или просто в глыбу льда, что вероятнее. Однако уходить я не собиралась — мне почему-то казалось, что Хибари-сан и правда хочет мне что-то сказать, но не знает, как начать разговор (а может, у меня просто развилась паранойя), и потому я терпеливо ждала, плетясь рядом с ним мимо загонов, сараев, амбаров, и думая о том, что хорошо бы сейчас выпить чашку горячего чая, заползти под одеяло и заснуть лет эдак на сто, как Спящая Красавица… Жаль только, что красавицей меня даже слепой не назовет. А может, и не жаль — это как посмотреть. Фотомоделям тоже тяжко: по улице не пройти спокойно — фанаты атакуют. Лучше уж быть серой мышкой — спокойнее. Хотя у «мышек» тоже проблем хватает — друзья семьи, например, под монастырь подводят… Настроение у меня было просто ужасное, мой спутник, шествовавший слева от меня, постоянно хмурился и о чем-то сосредоточенно думал, а рабочие сновали по ферме и обсуждали увольнение Игоря, ввергая меня в еще большую депрессию. Наконец, атмосферу молчаливого глубокомысленного брожения по территории фермы разрушил подошедший к нам парень лет двадцати, которого Маня давно уже порывалась уволить из-за его привычки совать нос, куда не надо, да руки не дошли, а точнее, я его от нее спасала. Зря спасала, видимо, потому как, подрулив ко мне, он нагло вопросил: — Привет, хозяйка! Это правда, что Игорь уволился? — Правда, — нехотя ответила я. — А он сам, или это вы его турнули? — А это имеет значение? — нахмурилась я. — Да ладно Вам, все рабочие на ушах стоят, гадают, кто его место займет. Думаем, один из ваших гостей, надеемся, что не тот, который корону на голове носит… — парень поморщился и продолжил атаку: — Ну так что? Кто его место займет? И почему вы его выгнали? — Насчет того, кто его обязанности будет выполнять — пока не знаю, — пожала плечами я, хмурясь всё сильнее. — А остальное — без комментариев. — Значит, Вы подтверждаете, что уволили его? — попытался подловить меня парниша с хитрой улыбкой. — Я же сказала: уход Игоря без комментариев, — чуть раздраженно ответила я. — Да ладно, хозяйка, чего Вы ломаетесь, как трезвенница перед первой стопкой? — хохотнул он и получил от меня в награду раздраженный взгляд. — Ну скажите, что он сделал? Растрата? Вредительство? Или он тоже в сговоре был, как те придурки, которые Вас с сестрами покалечить должны были? А может, он и был главой заговора? А может… Во мне вскипала злость с каждым произнесенным парнем словом, а боль от поступка Игоря становилась всё сильнее. Но самое обидное то, что он всё это говорил с усмешкой, так, словно подобные поступки — обыденность, простая сплетня, заслуживающая лишь того, чтобы посмеяться над ней, сидя на завалинке и щелкая семечки… — Травоядное, ты не понимаешь слов? — прервал словесный поток рабочего и мои тяжелые раздумья голос Хибари-сана, и я, вздрогнув, обернулась к нему и грустно на него посмотрела. И почему меня никто и никогда не слушает? Почему на мое: «Разговор окончен», — никто никогда не реагирует? Почему я должна полагаться на кого-то, чтобы прекратить подобные диалоги?.. — Да ладно, не злитесь, — заюлил парень. — Я всего лишь спросил… — А тебе ответили, — перебил его Хибари-сан. — Если сплетни не прекратятся, вам же хуже. Парень пробормотал что-то неразборчивое и, бросив на меня расстроенный взгляд, слинял в неизвестном направлении. Я раздраженно пнула землю и пробормотала: — И почему всегда так? Почему я не могу говорить с ними жестко? Почему меня никто никогда не воспринимает всерьез?.. — Потому что ты слишком мягкая, — озвучил очевидную истину Хибари-сан, и я чуть было не сказала: «Спасибо, КЭП!» — но вовремя спохватилась и промолчала — только разборок с ним мне не хватало для полного «счастья»… Хотя, если честно, настроение у меня и так окончательно испортилось, да к тому же я разозлилась на саму себя и потому продолжать эту прогулку не видела смысла. Всё равно комитетчик ничего не скажет, потому как либо это у меня паранойя (в чем я очень сомневаюсь), либо у него зашкаливает нежелание свои тайны открывать… Я шумно выдохнула и, передернув плечами, сказала: — Извини, мне надо готовить ужин. Я пойду. — До ужина еще далеко, — слегка напряженно ответил Хибари-сан. Я поморщилась и почувствовала, что сердце прокололо раскаленной иглой, а затем вдруг стало очень больно и обидно. Захотелось сказать ему всё, что я думала, не задумываясь о последствиях. Обижу я его? Пусть. Потому что я уже не могла молча терпеть… И хотела впервые в жизни попытаться позаботиться о самой себе. Ведь это больно, очень больно — понимать, что он мне всё же не верит… Потому я, покачав головой, сказала: — Извини. Я устала, настроение никакое, а ты всё равно мне ничего не скажешь. Не знаю уж, что ты мне собирался сказать, если вообще собирался, но ты явно сомневаешься, а значит я подожду, пока ты решишь, что мне можно доверять, и сможешь всё рассказать, не сомневаясь во мне. А пока это всё бессмысленно: ты мне не веришь, так чего и себя, и меня мучить? Я подожду. Буду ждать до самого конца. Только вот ходить за тобой, как привязанная, и смотреть на то, как ты решаешь, стоит мне довериться, или я поступлю как Игорь, я тоже больше не хочу. Я всегда рядом, но ты этого не видишь. Да и не важно, потому что это не изменится. Извини, я пойду. Я помчала к дому, давя в себе желание разрыдаться, злость на себя, обиду, раздражение от того, что не сумела сдержаться и сорвалась, и страх того, что он всё же поймет, что значит для меня куда больше, чем просто «друг», а также всю гамму негативных чувств, что рвали душу на части. Влетев в холл дома, я скинула сапоги, повесила куртку на вешалку и, забыв обуть тапочки, ломанулась наверх. Ворвавшись в свою комнату, я рухнула на кровать, застеленную темно-синим покрывалом, и уткнулась носом в подушку. Не хотелось ни думать, ни чувствовать. Хотелось исчезнуть, раствориться в небытии, распасться на атомы, но это было невозможно… Как же это больно — понимать, что тебе никогда не поверят… Внезапно дверь бесшумно распахнулась, и послышались тихие шаги. Я раздраженно подняла голову и увидела, что в комнату вошел Глава Дисциплинарного Комитета, как обычно хмурый, как всегда в своем похоронном бронированном костюмчике, фиолетовой рубашке, которую напялил этим утром, и при галстуке, но почему-то без Хибёрда. В руках у него были мои тапочки, которые мужчина кинул на пол рядом с моей кроватью, на что я удивленно вскинула бровь и подавила в себе желание извиниться перед ним за срыв, усевшись на койке и обняв поджатые к груди колени руками. Хибари-сан сел на край моей кровати и тихо спросил: — Злишься? — На себя — злюсь, — честно ответила я. — На Игоря — нет. Мне больно из-за самого факта предательства, но этого человека для меня больше не существует. — Тогда почему ты так нервничаешь? — Просто так, — вяло пробормотала я и, положив подбородок на колени, уставилась на темное покрывало. — Ты сама мне не доверяешь, а хочешь, чтобы я тебе что-то рассказывал, — раздраженно предъявил претензию комитетчик. — Я тебе верю! — возмутилась я и бросила на него яростный взгляд, но тут же отвернулась и вновь воззрилась на свою койку, пробормотав: — Просто есть такие вещи, которые вообще никому нельзя говорить. — Никому? — усмехнулся разведчик. — А Торнадо? — Ему можно, — улыбнулась я краешками губ. — Хм. А Хибёрду? — продолжил допрос с пристрастием глава CEDEF. — И Хибёрду можно, — поморщилась я. — Ладно, — хитрым тоном заявил Хибари-сан и, пересев к изголовью кровати, скомандовал: — Тогда, раз ты можешь обо всех своих проблемах рассказать животным, расскажи ему. Я удивилась и обернулась к мужчине, но спрашивать ни о чем не пришлось: я увидела того, кому он предлагал мне излить душу. На его ладони сидел маленький белый ёжик с длинными толстыми острыми иголками и маленькими черными глазками-бусинами, осторожно принюхивавшийся к воздуху в незнакомой комнате и переминавшийся с лапки на лапку. Все невзгоды разом вылетели у меня из головы, и я, не заметив, как на губах появилась улыбка от уха до уха, тихо восторженно протянула: — Ролл… Чудо какое! Маленький какой, хорошенький! — Можешь погладить, — усмехнулся довольный хозяин всея облачных ежей, и я, решив, что «пока дают — надо брать», подползла к мужчине, сидевшему на краю кровати, не закидывая на нее ноги, и осторожно протянула руку к ёжику. — Киии? — протянул Ролл с довольной физиономией и ткнулся в мою руку холодным черным кожистым носом, принюхиваясь. — Ути, лапочка моя хорошая! — умилилась я и начала осторожно гладить довольного ёжика по огромным белым иголкам. Если честно, Ролл не был похож на обычных ежей, его иглы не напоминали даже иглы дикобраза — это были скорее шипы, чем иголки — толстые, длинные, причем, что интересно, они постоянно меняли длину, словно не были частью ёжика и жили своей, отдельной от него жизнью. В целом, Ролл был точно таким, как в манге, только трехмерным, и я подумала, что никогда в жизни не видела такого чуда. — Нравится? — улыбнулся краешками губ Хибари-сан. — Шутишь? — опешила я. — Он просто душка! Такой милый, а глазки такие умные. Ролл, ты няшка, ты в курсе? — В курсе, — усмехнулся Хибари-сан. — И активно этим пользуется. — Кьююю, — обиженно протянул Ролл и, фыркнув, плюхнулся пузом на ладонь комитетчика и вытянул лапки: передние — вперед, задние, соответственно, назад. — Ну вот, обидели няшу, — улыбнулась я, почесывая ёжика за ушком. Кстати, уши у него были довольно большие, овальные, и он частенько прядал ими, как заправский конь. Смешной он, но одновременно с тем безумно милый… — Его обидишь, — фыркнул Хибари-сан. Ролл, обиженно на него посмотрев, уткнулся носом в его ладонь и протянул: — Кьююю… — Как не стыдно? Большой дядя, а такого маленького ёжика ругаете, — фыркнула я и, почесывая Ролла, развесившего уши и разнежившегося, обратилась к нему: — А ты, Ролл, не слушай эти обвинения. И не давай себя обижать, понятно? — Киии, — обрадовался ёж и, навострив ушки, вскочил, поднял левую переднюю лапку и потыкал ею в мою руку. — Что такое? — озадачилась я и протянула к нему ладонь, подставив ее для очередного тычка лапки. Но его не последовало: Ролл, довольно сверкнув глазками-бусинками, обнюхал мою руку и, шустро перебравшись на нее, плюхнулся на мою ладонь пузом. Вытянув лапки, ёжик довольно потерся о мою руку щекой и радостно протянул: — Киии! — Вот так, — усмехнулся Хибари-сан. — Меня лишили моих животных. Что Хибёрд к тебе неровно дышит, что Ролл посылает образы о том, что ты ему нравишься, и он просит разрешения побыть с тобой подольше. — Ролл, ты не увлекайся, — нахмурилась я, почему-то расстроившись. — Хибари-сану будет обидно, если ты вот так вот будешь просить провести время со мной, а не с ним… — Я что, по-твоему, ребенок? — фыркнул комитетчик и погладил ёжика, тут же встрепенувшегося и прижавшегося к его пальцам щекой, блаженно жмурясь. — Я не ревную Ролла к тебе. «Ага, а Хибёрда ревновал», — мысленно прокомментировала я, но сказала иное, то, что давно уже хотелось сказать — с тех самых пор, как комитетчик канарейку приревновал: — И не надо, потому что и он, и Хибёрд любят тебя больше всех на свете. — Знаешь, — вдруг тихо сказал комитетчик, продолжая почесывать за ушком вдруг насторожившегося и притихшего Ролла, — я бы разозлился, если бы они привязались к кому-то еще, но… к тебе можно. Я не против. — Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, что отчаянно краснею. Гадство, ну почему так? Ну почему я не могу себя контролировать и даже от таких слов чувствую, что готова от счастья до потолка прыгать? Он ведь ничего особенного не сказал, а я уже настроила воздушных замков… А ведь падать с небес больно… — Не благодари, — поморщился Хибари-сан и вдруг коснулся моей руки своей. Я вздрогнула и удивленно посмотрела на него, но он не отводил взгляд от Ролла и поджимал губы, а затем ёжик вдруг сиганул с моей ладони на кровать, подбежал к краю, спрыгнул на пол с таким грохотом, словно весил тонну, и, протопав как бомбовоз, затаился под кроватью. — Он в порядке? Не поранился? — всполошилась я, порываясь заглянуть под кровать и проверить, как там ёжик, зашухарившийся так, словно его и не было, но Хибари-сан сжал мою ладонь, потянул к себе, останавливая меня, и тихо сказал: — Он в порядке. Просто решил спрятаться, чтобы не мешать. Он очень умный. — Не мешать? — озадачилась я и растерянно посмотрела на комитетчика. Наши глаза встретились, и я вздрогнула: впервые он не прятал от меня ни капли своих чувств, эмоций и своей боли. В черных омутах я видела всё то, что таилось за сотнями стен, под тысячью замков, и что никогда и никому не показывали. — Хибари-сан?.. — пробормотала я, а он вдруг улыбнулся краешками губ и тихо сказал: — Я хотел познакомить с тобой Ролла до того, как скажу, потому что он и Хибёрд — вся моя семья, и их мнение мне крайне важно. Но знаешь, он послал мне образ, который я могу расшифровать только как: «Не теряй времени!» — и убежал под кровать, чтобы не мешать. Знаешь, я воспользуюсь его советом и больше не буду тратить время даром. Он что, шутит? Да быть того не может… Он же не хочет сказать, что?.. На моем лице отразились неверие, удивление и растерянность, и комитетчик поморщился. Сжав мою руку так, что мне стало больно, но, похоже, даже не заметив этого, он спросил: — Я всё-таки должен всё это сказать, да? Без этого ты не поверишь… Я неопределенно повела плечами, а он вдруг ослабил хватку, осторожно коснулся свободной рукой моей левой руки, на которую я опиралась, и, притянув ее к моей правой ладони, едва слышно сказал: — Ты не такая, как все. Ты хищница, но ты не умеешь злиться. А я никогда не встречал добрых, неожесточенных хищников. А еще ты почему-то способна останавливать меня, когда я выхожу из себя, хотя обычно ко мне боятся подойти, а не то, что слово поперек сказать. Но ты и не говоришь ничего «поперек» — просто мягко уводишь разговор туда, куда тебе нужно, и знаешь, сначала это меня до безумия злило, потому что я ненавижу, когда мной руководят, но потом я понял, что ты никогда не направишь меня в ловушку. Наоборот, ты заботишься обо мне, часто в ущерб себе, а ведь обо мне никто и никогда не заботился. Сначала родители пытались сделать из меня какого-то робота, который должен был положить жизнь на защиту города, а затем я сам озлобился и перестал кого-либо к себе подпускать. Но… как бы я тебя ни отталкивал, ты всегда оставалась рядом со мной, и я понял, что не хочу больше быть один. Ты сильная, и ты всегда ставишь мои чувства превыше своих собственных. А это… Не знаю, может, я с ума сошел, но я хочу ставить твои чувства превыше своих. Правда, поступать так, как хочешь ты, я не буду, потому что я привык, что принимаю решения сам, но я всеми силами пытаюсь не совершать поступков, которые причинят тебе боль. Наоборот, я хочу… хотя бы попытаться… сделать тебя счастливой. Последние слова он прошептал едва различимо, и в его глазах я прочитала вопрос. Немой вопрос, ответ на который мог быть только один… Я чувствовала, что с ума схожу от захлестывавших меня эмоций, а в голове вертелся лишь один вопрос: «Это ведь не сон? Не сон, правда?» Я боялась, что через секунду очнусь одна, уткнувшись носом в подушку, и пойму, что всё это было лишь иллюзией, сладким сном, подаренным мне жестоким Морфеем, который решил неудачно пошутить и дать мне надежду на несбыточное. На глаза наворачивались слезы и хотелось сказать, что я люблю его и не могу больше делать вид, что всё и так замечательно, что я хочу каждый раз, когда он оказывается слишком близко, взять его за руку и назвать по имени… Но я не могла, потому что я трус, и потому что я всё же боялась, что что-то не так поняла, или что это всего лишь грезы, плод воспаленной фантазии отчаявшегося существа, которое просто не сможет жить без того, в чьих глазах сейчас читается то же чувство, что и в его собственных, если произнесет вслух самые главные слова в своей жизни… Я закусила губу, пытаясь не расплакаться и не в силах сказать хоть слово, а в глазах Хибари-сана промелькнула растерянность и даже неуверенность, но он тут же прогнал лишние и несвойственные ему мысли и тихо, но четко сказал: — Раз ты хочешь это услышать, я скажу. Хотя не думал, что говорить такие вещи так сложно… Aishiteru wa, — я вздрогнула, услышав слова, которые японцы говорят крайне редко, слова: «Я люблю тебя», — которые в его стране говорить не принято, и которые заменяются на простое: «Suki desu» — «Ты мне нравишься» — зачастую даже когда люди женаты много лет… — Я тебя люблю. Теперь ты дашь мне ответ, Катя? Я почувствовала, как по щекам потекли несдерживаемые больше слезы. Я просто не могла уже контролировать себя и прятать свои чувства и эмоции — свое счастье от того, что он чувствует то же, что и я, свою любовь к нему… Мое собственное имя, произнесенное Хибари-саном впервые за всё время нашего знакомства, выбило меня из колеи не меньше, чем слова, сказанные на японском языке, и я не могла больше держать себя в руках… Я поверила, что это не сон, потому что во сне такого счастья не испытать и, шмыгнув носом, пробормотала: — Извини, я совсем дура… плачу… Я… я просто… — Это значит «нет»? — тихим и каким-то бесцветным голосом спросил Хибари-сан, сжав мои руки так, словно боялся меня отпустить и потерять из-за этого навсегда, а я испуганно вцепилась в его ладони и, отчаянно замотав головой, затараторила, шмыгая носом и роняя на покрывало слезы: — Нет! В смысле… Это «да»! То есть… Я просто не думала, что ты тоже… Я тебя… люблю, прости… — Глупая, — шумно выдохнул Хибари-сан и, резко дернув меня к себе, крепко обнял, уткнувшись носом в мою макушку. — Зачем же так пугать? — Прости, — пробормотала я, а он беззвучно усмехнулся и сказал: — Хватит извиняться. Ты винишь себя во всем и постоянно передо мной извиняешься. Неужели ты думаешь, что ты можешь принять меня со всеми моими, прямо скажем, не слишком приятными посторонним душевными качествами, а я тебя с твоими странностями не приму? — Неправда, ты хороший, — как-то совсем по-детски пробормотала я, и комитетчик вдруг улыбнулся, осторожно перебирая мои локоны и крепко прижимая меня к себе. — Ты, наверное, единственный человек на свете, который так думает, — ответил он. — И знаешь, я этому рад. Остальные — пусть боятся, ненавидят, обходят стороной. Они мне не нужны и неинтересны. А заодно пусть обходят стороной и тебя, — вдруг резко добавил Хибари-сан, и голос его стал жестким и властным. — Я не позволю кому-то причинить тебе боль, оскорбить или унизить, но и липнуть к тебе всяким травоядным я тоже не позволю, ясно? Ты моя, и я никому тебя не отдам. — Дружить-то мне можно с Вонголой? — пробормотала я, подумав, что, кажется, попала в рабство, но зная, что друзей всё равно не брошу, а Хибари-сан, явно нехотя, пробурчал: — Ты же упрямая, и если я скажу «нет», начнешь меня уламывать, — я мысленно хихикнула, радуясь тому, что он перестал злиться на эти мои попытки незаметно на него повлиять, а комитетчик чуть раздраженно заявил: — Так что ладно, поступай, как знаешь. Но если хоть одно травоядное посмеет распустить руки… — Оно получит пинка от меня самой, — прижимаясь щекой к его груди, перебила я Хибари-сана. — Потому что я к таким вещам очень серьезно отношусь и вообще-то не люблю физический контакт, а уж учитывая, что… я теперь себе не принадлежу, простым возмущением с моей стороны такое поведение не ограничится. — Правильно, — довольно кивнул Глава Дисциплинарного Комитета, а я осторожно спросила: — Хибари-сан, а я… ну… Мы теперь встречаемся или… — Что еще за «или»? — фыркнул он. — Естественно, встречаемся. Я радостно улыбнулась и подняла взгляд, отрываясь от… своего парня (как это звучит-то странно и, если честно, совсем не подходит к образу главы CEDEF), и с удивлением обнаружила, что его скулы покрывает бледный румянец. Даже думать боюсь, на что моя моська похожа была — наверное, на помидор, ну или на вишню, и остается лишь надеяться, что я не напоминала вареного рака… Я отпустила пиджак комитетчика, который всё это время сжимала изо всех сил, и осторожно коснулась кончиками пальцев виска Хибари-сана. Он почему-то вздрогнул, но взгляд от моих глаз не отвел, и я, счастливо улыбнувшись, зарылась пальцами в его волосы. Они оказались на удивление мягкими и шелковистыми, хотя мне почему-то всегда казалось, что у японцев волосы должны быть жесткими, и я начала несмело перебирать черные, как смоль, пряди, разрушая идеальную прическу Главы Дисциплинарного Комитета. Он довольно улыбнулся и, прижав меня к себе, сказал: — Знаешь, это может показаться странным, но мое задание… Похоже, придется пояснить. Не люблю я разговоры… Ладно, объясню, как планировал. Если бы мне это задание дали с самого начала, я подумал бы, что надо мной просто издеваются, а тогда, у реки, у меня промелькнула надежда на то, что мечта моего детства и впрямь может стать реальностью. Шинигами сказали, что это возможно, и в качестве ее исполнителя я видел только тебя. Я уже тогда понимал, что ты мне небезразлична, но… не хотел говорить тебе об этом, потому что не знал, примешь ты меня, как кого-то большего, чем просто друг, или нет. А терять дружбу не хотелось. Но шинигами сказали, что надо работать, усердно работать, чтобы эта мечта осуществилась, и я растерялся, потому что не знал, как показать тебе, что ты мне важна. Но вчера, когда трое выполнили задания, я подумал, что, может быть, стоит просто сказать тебе, что я чувствую, а там — будь что будет. Не ради задания даже. Точнее, если бы ты ответила «нет», я бы его выполнить уже не смог. Но это не важно. Я попытался продумать то, что должен сказать. То, что сейчас сказал. Тебе ведь нужно было всё это услышать? Потому я решил пояснить. Хоть и не люблю разговоры. Только я всё равно сомневался, но когда тебе причинило боль то жалкое травоядное, я захотел убить его. Не забить до смерти из-за его предательства, а именно убить — жестоко и мучительно, потому что он сделал больно именно тебе, — он поморщился и шумно выдохнул, словно его весь этот монолог порядком утомил и вообще был излишен, но всё же закончил его, причем совсем не тем с чего начал: — Запомни, я никому больше не позволю причинить тебе боль, теперь постарайся быть сильной ради нас обоих, и если тебя что-то злит, как то травоядное, прицепившееся к тебе на улице, не молчи и сразу ставь его на место. А если не можешь, зови меня, будем разбираться вместе, поняла? — Поняла, — пробормотала я, подумав, что всё же ему, наверное, тяжело вот такие длинные речи произносить, поэтому мысли и разбредаются, перескакивая на другие темы. А потому я тихо спросила, возвращаясь к изначальной теме разговора: — Но я так и не поняла, что за задание у тебя было. Скажешь или… — Скажу, — перебил меня он, немного отстранившись. — Но тогда мне придется пояснить кое-что о моем детстве. — Если тебе тяжело, не надо, — пробормотала я, боясь, что эти воспоминания будут слишком болезненными. — Всё равно когда-нибудь узнаешь. Лучше раньше, чем позже, — пожал плечами Хибари-сан и, отпустив меня, скинул тапочки и спросил: — Ничего, если я сяду рядом? Что-то я как-то подозрительно начала краснеть. Вот если бы он просто ноги закинул, я бы даже не заметила, а так… Не знаю, почему, но у меня сразу замелькали мысли о том, что сидеть на одной кровати с мужчиной — это неприлично, что морально-нравственный облик мой меня же за это и отпинает, и это при том, что, будь я с другом, мне бы такое даже в голову не пришло. Ну, как тогда, с Мукуро — это была просто дружеская посиделка. А вот сейчас мне почему-то стало стыдно… Но я послала все эти мысли вдоль по Питерской-Тверской и, кивнув, отползла к другому краю кровати, взбила Хибари-сану подушку, прислонила ее к изголовью, проделала ту же операцию со своей подушкой, разгребла завалы маленьких думок, перекинув их в ноги, и уселась, прислонившись спиной к подушке, скрывавшей деревянное изголовье кровати. Хибари-сан следил за моими манипуляциями с ехидной, но очень довольной усмешкой, а затем забрался на кровать с ногами и, усевшись рядом со мной, обнял меня и притянул к себе. Я осторожно отстранилась и уселась так, чтобы видеть его лицо, а Хибари-сан, поморщившись и продолжая обнимать меня правой рукой, уставился на коллекцию безделушек, расставленную на комоде напротив койки. Повисла напряженная тишина, и я ждала, когда он соберется с мыслями, думая о том, что и так, фактически, заставила его сегодня слишком много говорить, хотя ему явно не хотелось вдаваться в пояснения. Но он это сделал — сделал ради меня, и это безумно грело душу, потому что хоть он и считает, что не умеет быть заботливым, на самом деле это не так. Просто забота Хибари-сана выражается не так, как у других людей. Ведь он одиночка и не привык показывать, что у него на душе, но мне он всё же это показывал, и этот простой факт делал меня безмерно счастливой…