Спасите, мафия!

«Душа, совершившая предательство, всякую неожиданность воспринимает, как начало возмездия». (Фазиль Искандер) Тишина давила на барабанные перепонки, заставляя сердце гулко биться о ребра с желанием сломать их и вырваться из грудной клетки. Угроза предательства близкого и почти родного человека висела над головой, как занесенный палачом топор. И палача этого было уже не остановить… После Лениного вопроса о причастности Игоря, Хибари-сан, и так хмурый, вообще стал похож на двенадцатибальный шторм и раздраженно воззрился на Саваду. — Придется пояснить, — пробормотал тот. — Делай, что хочешь, — бросил комитетчик. — Иногда мелкие зверьки бывают очень умны, но иногда совершают непростительно глупые поступки! Тсуна вздохнул и пояснил: — Члены Дисциплинарного Комитета видели, как Игорь-сан получал конверт от секретаря Шалиных, однако что в нем было, нам неизвестно. — Может, это не связано с нами? — пробормотала я, отчаянно цепляясь за ускользающую надежду. Но топор палача уже пришел в движение… — Боюсь, что связано, — поморщился Савада. — Слишком много совпадений. Но, что странно, моя интуиция молчит. Я говорил с ним, но интуицию Вонголы словно что-то блокирует, когда речь заходит о предательстве. Но то, что после нашего разговора он не сообщил о нем вам, не стал предъявлять претензии и говорить, что мы, ваши гости, возвели на него, вашего давнего друга, напраслину, говорит не в его пользу. — Может, он просто не хотел нас волновать? — обреченно спросила я, не надеясь на то, что это оправдание окажется правдой. — Ку-фу-фу, ты такая наивная! — рассмеялся Мукуро, отложив заготовку для пирога и воззрившись на меня немигающим взглядом. — Подумай сама, он знал почти обо всем, что у нас происходило, он знал о состоянии дел на ферме, и единственное, о чем он не мог знать — то, что я приносил извинения Марии и подробности нашей с ней ссоры. Однако Шалиным это было известно, потому, хоть я и рассматривал его, как подозреваемого, не делал главным, всё же сконцентрировавшись на Бьякуране. Но если хорошенько подумать, возможно, объяснение и найдется. — Стены в доме толстые, — протянул Фран глубокомысленно, — звукоизоляция хорошая. Несмотря на то, что его комната рядом с Машиной, он не услышал бы их слов, если не предпринял специальных действий, чтобы улучшить слышимость. А «жучков» в комнате нет: я и свою, и Машину комнаты регулярно проверяю — на всякий случай. — Пожалуй, стоит осмотреть его комнату, — с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, заявил главный пострадавший от деятельности Игоря, то есть Бьякуран. — Поддерживаю, — кивнул Мукуро. — Однако в комнате его во время нашего разговора не было. — Диктофоны никто не отменял, — хмуро бросил Гокудера. — У него нет диктофона, — пробормотала Маша, но тут же встряхнулась и четко произнесла: — Не будем делать выводы, пока не найдем доказательства. Давайте долепим пироги и осмотрим его комнату все вместе! — А кто за пирогами будет следить? — вяло спросила я. — Ты что, не хочешь своими глазами увидеть доказательства того, он это был или нет? — хмуро спросил у меня комитетчик. — А зачем? — тяжко вздохнула я, возвращаясь к лепке пирогов. — Если вы найдете что-то, мне этого будет достаточно, потому что я вам верю. Вам всем. И никогда не думала, что виновник всего этого среди вас. Правда, я думала, что виноват кто-то из рабочих, а на Игоря не грешила, но… если вы что-то найдете, я поверю, что это его вина. А искать что-то самой у меня желания нет. Я, наверное, идеалистка, но я до последнего хочу верить, что он не виноват — он ведь был с нами с самого нашего детства. Его сын рос с нами, его жена учила меня готовить, стирать, мыть полы… Я не хочу верить, что это он, но если вы найдете доказательства, выбора у меня не останется. Я не бегу от реальности — я просто хочу ему верить… — Понятно, — усмехнулся Хибари-сан и тоже вернулся к пирогам. — Тогда пойдут все, кто хочет. — Значит, пойдут все, кроме мисс пацифистки, — усмехнулся Принц, — ибо не думаю, что остальные будут столь же сентиментальны. Врага надо выводить на чистую воду сразу и не давать шанс ударить снова. А попытка свалить грязную работу на других, кстати, тоже не делает чести нашей мисс. Я тяжело вздохнула, горько усмехнулась, но не ответила. Я не собиралась сваливать на них «грязную работу»: даже если бы они не пошли к Игорю в комнату, я бы всё равно не отправилась туда. Я бы просто попыталась с ним поговорить, но обыск — это вторжение в частную жизнь, мало ли что мы можем там найти? Не вижу ничего хорошего в том, чтобы перетряхивать чужое грязное белье в надежде обелить собственное, и уж тем более не считаю возможным просматривать чьи-то документы и прослушивать аудиозаписи. Это неэтично, тем более если речь идет не о преступнике, а о человеке, который практически был нашим родственником. Я бы попыталась вывести его на чистую воду иначе, но обыск — это не тот метод, к которому я хотела бы прибегать… — Может, ты и Гений, — усмехнулся Хибари-сан, не глядя на Бэла, — но идиот. Ты не понял причину ее отказа. — Кажется, кто-то хочет нарваться на бой? — маньячно усмехнулся Бельфегор. — Успокойся, Бэл, — вмешалась Ленка, на удивление спокойная и не впавшая в транс от такого известия. — Он не прав по форме, но ты и правда не понял Катю. Она просто слишком добрая, и это раздражает даже больше, чем подстава от Игоря. Хотя я легко могу допустить, что предатель именно он. Ведь недавно я слышала, как он говорил с женой по телефону — ее перевели в другую больницу, и условия там, похоже, очень хорошие. Мы ведь не знаем, что с ней, а от вопросов о ее диагнозе он уходит. Вероятно, ему потребовались деньги на лечение, так что мысли о его причастности у меня мелькали. — Его жене нужна пересадка почки, — с тяжким вздохом пояснил Савада. — Мы выяснили это, взломав базы данных частной клиники. Оплата была переведена еще до того, как он получил конверт, так что это ничего не доказывает, но заставляет задуматься. Гемодиализ в частной клинике — тоже недешевая процедура. Прибавьте плату за уход и содержание. Он не смог бы оплатить лечение из собственных средств, если не копил всю жизнь, а информации о займах в банках мы не нашли. — Я пробью информацию о «черных займах» у наших, — вмешалась Маша. — Надо исключить все варианты. Банки могут не дать кредит или затянуть с оформлением бумаг, а наши работают без официальных документов, выдают займы сразу и почти всем страждущим, но проценты начисляют огромные, потому мало кто на такой шаг решается, но лучше я всё же проверю. — Было бы здорово, — кивнул Тсуна, и мы все вернулись к готовке, но настроение у нас резко испортилось. Меня мучил вопрос — почему Игорь не обратился к нам, если ему срочно понадобились деньги? Да, мы не в лучшем положении сейчас, но, думаю, банк не отказал бы нам в кредите, да и если сумма не так огромна, что аж плакать хочется при взгляде на нее, мы смогли бы найти деньги — затянули бы пояса, но помогли его семье! Почему же он решил предать нас вместо того, чтобы попросить о помощи? Гордость? Нет, какая у предателя может быть гордость? Месть нам? А за что ему нам мстить? Вариант был лишь один — ему дали денег на оплату лечения Анны и накинули сверх того кругленькую сумму, и это меня расстраивало больше всего, потому как если бы предательство ради спасения жизни жены я, чисто теоретически, могла бы простить, то предательство ради наживы я простить уже не могла… А еще мне было непонятно, почему Тсуна и Хибари-сан не сказали обо всем сразу. Возможно, они всё же подозревали, что Игорь был замешан в этом не один, и это расстраивало еще больше. Я решила уточнить, когда Хибари-сан узнал о том, что видели его товарищи, чтобы понять, был ли у него шанс обыскать комнату Игоря, и тихо спросила, нарушив царившую в кухне тишину: — Хибари-сан, а как давно тебе сообщили о том, что Игорь получил конверт? — Вчера вечером позвонил Антон, — нехотя признался комитетчик. — Значит, вы просто не успели осмотреть комнату Игоря, так? — уцепилась я за ниточку надежды. — Вчера он был у себя в комнате весь вечер, а сегодня я искал информацию о его жене с компьютера Марии, — поморщившись, сознался человек, не любивший незаконные поступки. Маня возмущенно фыркнула, но промолчала. Мой комп взлом баз бы не потянул, а спрашивать у нее разрешения на использование ее машинки наш мистер Пафосность не стал бы в любом случае, и Манюня это отлично понимала, потому и не стала высказываться, хотя была сим фактом возмущена. Вскоре мы завершили лепку пирогов, и народ, помыв руки, всей гурьбой отправился наверх, а я осталась следить за духовкой и надеяться, что Игорь не виноват, но мои надежды таяли с каждым мигом. Я прокручивала в голове события прошедших месяцев и понимала, что он стал скрытным, замкнутым и хмурым, как никогда раньше, избегал разговоров о состоянии жены, почему-то сказал, что Димка решил переехать в общагу и перейти на дневное отделение из-за освободившегося там места, хотя с заочного на очное перейти не так просто, разве что на платное. Когда же в конце августа за вещами приехал сам Димка, он был странно хмурый, почти не общался с нами, хотя раньше всегда вел себя с нами как с сестрами, и сказал, что место освободилось внезапно, и он сумел перевестись на него. Хотя мне всё это тогда показалось очень странным, я не стала высказываться, отмахнувшись от неприятных мыслей, да и вообще мне многое казалось странным, но я упорно не хотела верить в причастность Игоря, хотя и понимала, что скорее всего это всё же его вина… А еще мне было очень стыдно за то, что мои сестры подозревали Мукуро и Бьякурана, а ведь они просто не могли пойти на такую подлость, и хотя я пару раз с сестрами на эту тему беседовала, Ленка отмахивалась, говоря: «Все предают, ну или почти все», — а Машка говорила, что она не будет никого винить, пока виновника не поймают, но и подставляться под удар не собирается, а потому просто будет опасаться всех и вся, кроме тех, кто не вызывает и никогда не вызывал сомнений ни на йоту. Когда все пироги заняли почетное место на столе вместе с салатами, нарезкой из колбасы, сыра и ветчины, соком, селедкой под шубой, темпурой и шпротами, я поставила чайник кипятиться и, перемыв посуду, уселась ждать мафию и сестер. Чайник успел закипеть, но они так и не спустились, а вскоре на кухню пришел Игорь и удивленно спросил: — А где все? — Где-то бродят, — уклончиво ответила я и налила мужчине чаю. — Как дела? Как там Димка с Анной? — Да всё нормально, — отмахнулся он, тиснув пирожок, а у меня почему-то сжалось сердце. На глаза наворачивались слезы, хотелось спросить: «Почему ты так поступил?!» — но я улыбнулась, села на свое место напротив окна, у которого сидел он, и, опершись подбородком о сложенные ладони и поставив локти на стол, спросила: — Анне ничего не нужно? Может, мы с сестрами съездим навестим ее? Хоть передачку передадим, а то что всё ты ей мои пироги отвозишь — она же, небось, скучает. — Не стоит, — нахмурился Игорь. — Что вам мотаться в Орел? Далеко это, да и дорого. — Да не так уж и дорого, — фыркнула я. — А у фермы дела идут не настолько плохо, чтобы за каждую копейку давиться. — Ну а что ее тревожить? — вздохнул мужчина, пряча взгляд и набив рот пирогом. — Тоже верно, — кивнула я. — Хотя в общей палате и так лежать — не фунт изюма, когда сил нет на общение. Может, перевести ее в одиночную? — Она со скуки сбежит оттуда, — поморщился Игорь. — Зато она спокойна будет. Если ты волнуешься из-за денег, мы могли бы помочь. В конце концов, пояса затянем, а если нужна большая сумма, кредит возьмем. У нас положение стабильное, нам не откажут и затягивать не станут… — Кать, не надо! — раздраженно бросил мужчина, и у меня вновь кольнуло сердце. Но я должна была продолжать, а потому улыбнулась и тихо спросила: — Да ладно тебе, мы же друзья! И ты, и Анна за нами с детства приглядывали, Димка нам как брат. Неужели ты думаешь, что мы пожалеем денег на здоровье тети Ани? Она же мне была… — Катя, перестань! — воскликнул Игорь и ударил ладонью по столу. Воцарилась тишина. Топор палача начал стремительное падение вниз. Мужчина смотрел в стол, поджав губы. Надкусанный пирог он бросил на тарелку и прижал ладонь ко лбу, а я, игнорируя собственное состояние, которое можно было описать лишь как: «Я хочу, чтобы всё это оказалось кошмарным сном», — сделала печальное лицо, хотя для этого мне и стараться не пришлось, и, переборов себя, осторожно взяла Игоря за руку, лежавшую на столешнице, и тихо спросила: — Всё так плохо? Скажи, какой у нее диагноз? Пожалуйста… — Ей пересадка почки нужна, — пробормотал Игорь, убрав руку, которую я сжимала, под стол. — У нее отказала левая почка, а гемодиализ уже не спасает. — А сколько стоит пересадка? У тебя есть сбережения? — тихо спросила я, положив ладони на край стола рядом со своей чашкой и мечтая вцепиться в столешницу, чтобы унять дрожь в руках, которая, к счастью, не была заметна из-за того, что руки были плотно прижаты к столу. Игорь же мрачнел с каждым моим словом и закрывал глаза левой рукой, плотно поджимая губы и явно не желая меня слышать, но я продолжала: — Если понадобятся деньги, любая сумма, сразу скажи и не молчи. Мы любим Анну и поможем ей, даже если придется очень туго, понимаешь? Вы же нам как родные, так что не думай, что это неудобно или повредит хозяйству — ради семьи мы готовы поприжать свои расходы. Так что не волнуйся, тетя Аня поправится, обязательно! И мы ей обязательно поможем. Я съезжу в Орел как можно быстрее и договорюсь об отдельной палате, переговорю с врачами — я хоть и на ветеринара учусь, но кое-что понимаю в медицине, так что насчет лекарств и… — Да прекрати ты! — воскликнул он и, вскочив, начал кричать на меня, отрешенно смотревшую на него и всё же сжавшую край столешницы руками: — Что ты всё гундишь?! Есть у меня деньги, есть! Я сам свою жену вылечу, оставь меня уже в покое! У вас свои проблемы, у меня свои! Вон, со своими гостями разберись лучше, которые ножи в рабочих кидают ни за что, ни про что, пока на вас в суд не подали, да с Шалиными! А меня оставь в покое! Мне не пять лет, и подачки дочек Светлова мне не нужны, ясно?! Хватит уже строить из себя мать Терезу! У такого, как он, не могли дети стать такими, как ты мне тут казаться хочешь! Напомнить тебе, что Ленка родителям перед смертью сказала?! — я побледнела, а сердце пропустило один удар, но Игорь продолжил: — Напомнить, где Машка четыре года жила?! Не могла она, живя с преступниками, стать не такой, как они! Да ты посмотри, как она с рабочими обращается — ее же ненавидят все! А ты… Да, ты всегда всем улыбаешься — и врагам, и друзьям, вечно всем помогаешь, всех прощаешь, зато слышал я, как ты на могиле отца говорила, что он жесток к вам был! Вот ты какая — отцу тоже улыбалась да помогала, а в душе ненавидела его! А когда ты с ружья палила? А остальные выходки? Жестокие выходки! Не могут такие люди, как вы, мне ничем помочь! И не надо делать вид, что сейчас разрыдаешься: я твоим слезам крокодильим не поверю! Дочь Светлова всегда ею останется! Так, да? Значит, моего отца он ненавидел и перекинул ненависть на нас. Что ж, это всё разъясняет… Ты, Игорь, не только потому нас предал, что хотел жену спасти, но и потому, что ненавидел моего отца. Вот только тебе явно стыдно за свой поступок, иначе ты бы не сорвался, и нас с сестрами ты не ненавидишь, а чтобы себя и свое предательство оправдать, ищешь в нас только плохое и пытаешься приравнять к нашему отцу. Но ты знаешь, что мы не такие, и потому пытаешься нападать на меня вместо того, чтобы защищаться, потому что в защитной форме такие обвинения не пройдут, а это единственный для тебя способ оправдать себя в своих собственных глазах. Но знаешь, я тебя оправдывать не стану, потому что у предательства нет оправдания. А потому прости, но мы на этом закончим… Ведь палач уже опустил свой топор. Я встала и, с тоской посмотрев на пышущего ненавистью и злобой Игоря, тихо, но очень четко спросила: — Игорь, а откуда у тебя деньги на лечение? — мужчина растерялся и начал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, а я продолжила, ничуть не дрогнувшим голосом и глядя ему прямо в глаза, хоть он и пытался их отвести: — У тебя нет родных, кроме тети Клавы, а она небогата, у тети Ани родственников нет вообще, Дима не работает нигде, кроме нашей фермы, а мы вам платим не так много, чтобы оплатить гемодиализ и пересадку. Откуда ты взял деньги, дядя Игорь? — Я… Я… — пробормотал он и отступил к окну, но тут же из обороны перешел в атаку: — А кто тебе давал право мои деньги считать?! Я у тебя их не крал, можешь по бухгалтерии проверить, да и вообще не крал — я не преступник! Точно вся в отца, еще и чужие деньги считает! — А честным путем за несколько месяцев такую сумму не заработать, — безразличным тоном отчеканила я. — Да и не работал ты нигде больше. В лотерею ты тоже выиграть не мог, потому что, с твоим-то характером, ты бы тут же об этом рассказал, а о сделке с ростовщиком Маше бы непременно сообщили, потому что она с этим миром в хороших отношениях, и о ее сотрудниках ей бы сказали, — нет, это я утрировала, конечно, но Игорь ведь не знал о том, какое положение занимала Маша в преступном мире, так почему бы не приукрасить для усиления эффекта? А эффект был — Игорь бегал взглядом по полу, сжимал руки в кулаки и явно хотел сбежать куда подальше… — Так откуда же ты взял деньги? Скажи, откуда? — Да почему я должен перед тобой отчитываться, сопля?! — рявкнул он, а я, ударив ладонью по столу, смерила Игоря таким взглядом, словно хотела в нем дыру прожечь, и ледяным тоном отчеканила: — Ты не обязан отчитываться, но тогда я буду мыслить логически. И хоть ты и был для нас как семья, эти выводы неутешительны. Твоя жена заболевает, Шалины намекают, что нас предали, рассказав им наши секреты, — Игорь побледнел пуще прежнего и сделал еще один шаг назад, а я продолжила: — подписание важного для нас контракта срывается, у тебя появляются деньги на лечение жены, твой сын переходит на очное обучение, уезжает с фермы, с виноватым выражением лица собрав вещи, и перестает нам звонить, а ты запрещаешь нам навещать твою жену. В свете твоей ненависти к моему отцу, я могу сделать лишь один вывод. Скажи мне, этот вывод правильный? Или я ошиблась, и ты не предавал тех, кто любил тебя как родного дядю, кто вырос с твоим сыном и кто всегда готов был прийти тебе на помощь, хоть ты и не верил в это? Впрочем, нет, ты верил, потому и кричал на меня, обвиняя в том, что мы такие же, как мой отец. Ты знаешь, что это не так, и пытаешься сам себя убедить в том, что всё хорошо, и мы заслужили то, что произошло. А чем мы заслужили, скажи? Ни разу не оскорбили ни тебя, ни твою семью, ни разу не причинили вам боль, ни разу не отказали в помощи. А за поступки нашего отца мы не несем ответственности, потому что он… — О нет, — вдруг прошипел Игорь, опершись ладонями о стол и посмотрев мне прямо в глаза. Надо сказать, что я ничего не почувствовала — ни страха, ни отвращения, ни даже возмущения. Во мне всё словно умерло, и осталась лишь холодная решимость добиться от него правды, а потому я не отвела взгляд и продолжала с безразличным видом стоять напротив мужчины, положив ладони на стол, а он начал сыпать обвинениями таким тоном, словно именно я совершила всё, о чем он говорил: — вы должны нести ответственность за своего папашу, потому что вы такие же, как и он! Всю жизнь я пахал на него, как папа Карло, хотя мог работать в городе, на престижной работе! «О да, все виноваты в том, что ты принял решение жить именно так, как живешь», — мысленно прокомментировала я. — Он сказал, что ему нужен верный человек, и я, как идиот, согласился, он говорил, что это ненадолго, и я смогу еще построить карьеру инженера, и я пахал на него! Каждый год слышал: «Ну погоди еще немного, ну дай ферму поставить на ноги, ну куда же я без тебя? Всё хозяйство на тебе держится!» И верил, что нужен ему, потому не уходил, хоть жена и пилила меня постоянно, хоть и видел, что это всё шито белыми нитками, но не хотел верить, что он меня использует, и верил его словам! «Что ж ты жену не послушал и с другом остался, если видел, что он врет? Уж не потому ли, что хотел чувствовать себя незаменимым и слышать слова лести, которых на другой работе не получил бы?» — вновь прокомментировала я мысленно. — А потом уже уходить смысла не было: Анька к вам как к родным привязалась, воспитывала вас вместо вашей мамаши ненормальной, хоть Ленка с ней и не шла на контакт особо, а Машку не сильно травили, да и не давали Аньке с ней заниматься! Димка вас чуть ли не сестрами считал, я привык к этой работе, да и квалификацию потерял — куда же уходить?! «О, хоть слово искренности о самом себе. Кто бы тебя взял с наскока, если ты дома не тренировался чертить и забыл, как это делается?» — И я вынужден был остаться, а твой папаша начал этим пользоваться вовсю — я всё делал, всё! Он ведь жадный был дико, даже на скотобойню старых да больных лошадей отводить денег жалел — доставал по дешевке яд у своих старых знакомых, отдававших ему его фактически за бесценок, и травил коней, да только сам руки марать не хотел, говоря, что он врач всё же, хоть и ветеринар, хоть и оказывали они услуги по усыплению животных в клинике, да не по-человечески это, и меня заставлял коней травить! Коней, которых я же и выходил, всю жизнь с ними канителился! Из-за жадности твоего папаши, когда я попросил у него взаймы на то, чтоб Аньке операцию сделать, когда она ногу сломала и пластины потребовалось дорогущие ставить, он мне отказал! И пришлось ставить дешевые, некачественные, но на большее у меня денег не было! Она ж обожала на лошадях скакать, а из-за того, что пластины некачественные были, ей пришлось об этом забыть, когда кости срослись: она боялась, что что-то не так пойдет! И страх этот побороть она не смогла, даже когда пластины удалили! Въелся он в нее! Когда я попросил у него денег на то, чтоб Димке помочь в институт поступить, он сказал: «Я своим дочерям помогать не стану, думаешь, твоему сыну помогу? Хочешь заплатить за него — бери ссуду!» — и я взял, но он даже поручителем выступить отказался! Пришлось брать в другом банке под большие проценты, но хоть без поручителя обошлись! Я всю жизнь на него батрачил, а он мне ни разу не помог — ни деньгами, ни поддержкой, ни словечко замолвив — ничем! Сына моего ни в грош не ставил, хотя и я, и Анька с вами, его дочерьми, сюсюкались постоянно! «Ага, сюсюкались, особенно ты! Анна-то и впрямь меня учила многому, а вот ты никогда слова доброго не говорил. К Ленке вы оба не подходили, а Машку мои родители вам как сказали не трогать, так вы с ней и не общались почти», — подумала я. — Так что ж теперь, я не имею права жене помочь? Должен еще и ее в жертву твоему папаше принести? Ни ты, ни сестрички твои — преступница и шизофреничка, — я вздрогнула и впервые почувствовала, что в душе поднимается злость на этого человека: так называть моих сестер… этого я ему не позволю, — не дали бы денег на лечение Ани! Оно дорогое слишком, а у такого жлоба дочки сердобольными быть не могут! Как Машка с полпинка увольняла рабочих за пьянку, хоть и знала, что им семью кормить нечем — забыла? А как Ленка сказала, что проблемы человека должны волновать только его самого, когда мы говорили о том, что деревня без урожая из-за жары дикой осталась несколько лет назад — тоже не помнишь? И я должен был вас, соплячек, о помощи умолять?! А не пошли бы вы, а? Я могу сам денег достать! — Отомстив и предав? — холодно спросила я. — А почему бы и нет? — усмехнулся Игорь. — Они хоть заплатили щедро! Впервые мне реально столько, сколько наработал дали, да еще и сверху накинули! Твой-то папаша всё каждую копейку считал — в жизни премию не выпишет! Димка так и вовсе поначалу на него «на добровольных началах» впахивал, а твой папаша говорил: «Не наработал он на зарплату, а мы его кормим да одеваем, так что пусть приучается к труду». И что ж я ужасного сделал, что рассказал Шалиным о том, как себя ваши гости ведут, да что поделывают? Им на ваши делишки начхать было, их ваши гости интересовали, так чего ты мне претензии предъявляешь? Вот они пусть и предъявят, если я их чем задел! А контракт — не моего ума дело, и в это я не лез! — Предъявим, — послышался мужской голос от дверей. Вкрадчивый, тихий, спокойный голос, от которого озноб пробирал до костей, а мурашки покрывали каждый сантиметр кожи. Голос, полный жажды крови и смерти… — Мы выскажем всё, чем недовольны, и предъявим все наши претензии. Посмертно. Игорь вздрогнул и попятился к окну, а я обернулась и увидела, что в дверях замер Бельфегор. Усмешка. Расслабленная поза. Аура самой Смерти. Над его головой застыли две дуги из нацеленных на Игоря стилетов. Принц безумно улыбался, но сейчас в этой улыбке была не только жажда убийства, но и ненависть к тому, на кого были нацелены его ножи. Возможно, впервые за много лет… И вдруг Бельфегор рассмеялся и, начав дирижировать ножами, заплясавшими над своим повелителем танец Ее Величества Смерти, двинулся к нам. Шаг. Взмах руки. Бешеная пляска стали. Ярость-ярость-ярость… Шипящий смех. Марш жажды крови. Мелодия самой Смерти. Ненависть-ненависть-ненависть… — Демон, — прошептал Игорь, врезавшись в подоконник. — Парни правду говорили — демон! — Бэл, он того не стоит, — тихо сказала вошедшая в кухню следом за Принцем Лена, положив ладони ему на плечи. Казалось, она не только не боялась жуткой ауры Принца, заставлявшей кровь в жилах стыть, но и наслаждалась ей. — Ни к чему убивать его: он просто мусор, не стоящий того, чтобы ты это делал, потому что последствия нам не нужны, а Граф не отступится от своих слов. А пытать его… тебе не будет приятно, ты не получишь удовлетворения. Давай лучше просто прогоним его с фермы. Пусть бежит, бежит без оглядки, а если остановится, стилет его подгонит… Стилет, который его не убьет, но заставит ускориться. — Ши-ши-ши, Принцесса права, — протянул Бельфегор, и стилеты, повинуясь его рукам, опустились ему за спину и исчезли. Остался лишь один — в руках Бэла. — Мы поиграем с этим жалким отбросом, но не станем убивать: он того недостоин. — Сначала надо допросить его, — хмуро процедил Хибари-сан, вошедший на кухню вместе со всеми остальными следом за Ленкой. — Вы… Да что вы себе позволяете?! — возопил Игорь, но в ту же секунду острый, как бритва, стилет вонзился в его левое предплечье, и он закричал от боли, а Бельфегор, рассмеявшись своим шипящим смехом, достал из ниоткуда еще один нож и протянул: — Сыграем в игру «говори правду»! Правила просты: отвечай правду, когда тебя спрашивают. Солжешь — стилет летит в тебя, скажешь хоть слово не по теме — стилет летит в тебя, откажешься отвечать — стилет летит в тебя! Отказ не принимается, игра началась! Скажешь хоть одно лишнее слово, и этот нож, — Бэл крутанул стилет в руке, — окажется в тебе. Игорь шумно сглотнул и посмотрел на меня полным ужаса и мольбы взглядом, а я, нахмурившись и думая, что всё это похоже на плохой фильм ужасов, и я хочу проснуться, понимала, что мне его ни капли не жаль. Он предатель. Он человек без чести. Он посмел оскорбить тех, кто не мог защититься, потому что не слышал его слов. И он должен быть наказан. Но для этого он должен был выжить… Я абсолютно спокойно и безразлично достала из аптечки бинты и лекарства и тихо спросила Ленку: — Может, сначала перевяжем его, а то он кровью истечет, пока его допрашивать будут. Что, если он умрет? — Ши-ши-ши, Принцесса чересчур добра и глупа! — рассмеялся Бельфегор, вставая у плиты, а Ленка замерла слева от него. — Принц слишком хорошо знает анатомию, и кровотечение минимально! Приступим к допросу! Возражать Принцу — всё равно что идти с иголкой на танк, управляемый Бицевским маньяком, а потому я сдалась и отступила к левой стене, встав рядом с аптечкой и скрестив руки на груди. Я не хотела слышать все подробности предательства человека, который был мне дорог, но не могла уйти: я должна была всё это услышать, потому что сбежать — это трусость, это попытка свалить на мафиози все неприятные моменты — как выслушивание откровений предателя, так и пытки — а самой остаться не у дел, «чистенькой». И потому я, поджав губы и скрестив руки на груди, смотрела на Игоря, вжимавшегося спиной в подоконник, и думала о том, что жизнь — отвратительная штука, а друзья порой могут оказаться врагами, и доверять — и впрямь слишком большая роскошь, недоступная в этом мире. И всё же я доверяла. Доверяла сестрам, Хибари-сану, Ямамото, Мукуро, Рёхею и Тсуне, которые были моими Друзьями с большой буквы, и которых я никогда не смогла бы заподозрить в бесчестном поступке, каковы бы ни были доказательства… Может, я и дура, но это было так. — Травоядное, когда Шалины связались с тобой впервые? — процедил Хибари-сан, подходя к Игорю и становясь справа от него — так, чтобы не загораживать Бэлу «мишень». — Я… — пробормотал Игорь и, покосившись на пылавшего ледяной яростью Принца, со скоростью света вращавшего в руке нож, ответил: — Я не помню точно, но это было вскоре после вашего прихода — через пару-тройку дней. — Кто и как связался с тобой? — задал следующий вопрос глава CEDEF. — Они позвонили, точнее, позвонил Алексей Шалин — я не знаю откуда у них мой номер, правда! — воскликнул Игорь зажимая рану, из которой всё еще торчал нож, и покрываясь холодным потом. — Что он предложил? — Он… Он знал обо мне всё! — попытался надавить на жалось бывший «друг семьи». — Он знал, что моя жена больна, знал, что сын не тянет учебу на бесплатном, знал, что Семён меня зажимал всегда — он всё знал! И он мне сказал, что раз в доме появились странные личности, которые могут сестер втянуть не пойми во что, стоит их отсюда выселить! Я сказал, что это нереально — вы ж по документам наследнички, а он сказал, что надо сделать так, чтобы вы сами уехать захотели! Ну, и предложил мне следить за вами всеми потихоньку, да им с братом рассказывать, что да как. А за это денег на лечение жены обещал, да на учебу сыну. Сказал, что сестер не тронет — только вас выгонит, и всё! — Он говорил о бизнесе? — Нет, только о том, что надо вас всех из дома выгнать! — Он упоминал, почему хочет нас выгнать? — Нет, только Вадим однажды сказал, что вы должны исчезнуть. Не умереть, не уйти, а именно исчезнуть, а когда я уточнил, почему, Алексей сказал, что вы здесь лишние и не нужны этому миру. Я не понял, но он сказал не лезть в это, и я не лез… — Ты должен был передавать информацию о бизнесе? — Нет, только о вас. — А о сестрах? — Нет, только если это с вами связано было! Клянусь, я бы сестрам не навредил, я же их люблю и… — Ложь, — процедил Хибари-сан, и в этот момент произошло сразу две вещи: стилет Бельфегора вонзился в левую руку Игоря чуть ниже первого брошенного им ножа, а глава CEDEF схватил Игоря за правую ладонь и надавил на болевую точку между большим и указательным пальцами. Крик Игоря заставил меня вздрогнуть, но я не отвела взгляд, потому что жаль мне его всё же не было… Мужчина осел на пол и задрожал, а глава разведки Вонголы отпустил его руку, безвольно упавшую на пол, и продолжил допрос: — Мы обследовали твою комнату, травоядное. Ты вытащил из кладки в стене между твоей комнатой и комнатой Марии один кирпич и завесил дыру календарем. В дыре мы обнаружили включенный диктофон с функцией двадцатичетырехчасовой записи. Также мы обнаружили в твоем столе дневник наблюдений, где ты описывал каждый шаг всех присутствующих, что был тебе известен. Ты записывал не только наши действия, но и действия сестер, причем дневник начинался со вчерашнего дня, как раз со дня, когда тебе передали конверт с оплатой. Ты передавал Шалиным данные в виде дневников и записей, потому как ни одного микро-CD с записью обнаружено не было, а Шалины не те люди, что верят только на слово, и наверняка требовали доказательств. Следовательно, ты сообщал им о действиях сестер. — Вы… Вы не понимаете! — прохрипел Игорь, посмотрев на Хибари-сана полными ужаса глазами. — Они… они умеют убеждать! Они сказали, что не причинят вреда сестрам, но им очень нужно было выгнать вас всех! Потому они сказали, что нужно присматривать и за сестрами — вдруг их поступки помогут выпроводить вас? И я следил, да… Но о бизнесе речи не шло! Я вообще не вникаю в это, и раз вы видели записи, то знаете: я не писал о состоянии дел на ферме! Я только хотел вылечить жену и выгнать вас, потому что вы здесь лишние! Вы легко пускаете ножи в ход и я… я боялся за сестер и… — Последнее китайское предупреждение, — протянул Бэл, прерывая оправдания предателя и поигрывая ножом. — Ты, кажется, не понял с первого раза, но Принц щедр и повторит: отвечай на поставленный вопрос и не лги. Потому что мы слышали всё, что ты сказал Принцессе. Мы спустились почти следом за тобой и слышали разговор от начала и до конца. Лгать бессмысленно. Я вздрогнула от осознания того, что они слышали всё, что я говорила, а Игорь отполз к стене и, вжавшись в нее спиной, с ужасом воззрился на Хибари-сана, не проронив ни слова. Страх — это сильный стимул, особенно для тех, кто труслив по натуре… Я думала, Игорь сильнее, но он оказался слабаком. Впрочем, сильные люди на предательство и не пойдут, но трусом я его никогда не считала, и ошибиться так было довольно неприятно. Хотя, если честно, мне было уже всё равно — он умер для меня как близкий человек. Теперь он был лишь дальним, поверхностным знакомым, о котором я ничего не знала, да и не хотела знать, и только боль и обида в глубине души никак не хотели исчезать… — Кому и как ты передавал информацию? — тем временем продолжил допрос комитетчик, сложив руки на груди и презрительно глядя на Игоря. — Их секретарю, Наталье Иванчиной, — тут же отрапортовал Игорь. — Она звонила, спрашивала, готовы ли данные и когда я поеду в город, я говорил дату, и мы встречались в этот день в каком-нибудь кафе. Она всегда сама назначала место, причем всегда разное. — Ты виделся с Шалиными? — Только один раз, когда мы договорились обсудить всё с глазу на глаз. Алексей по телефону еще уломал меня, но предложил встретиться и поговорить подробнее. Мы тогда встретились в летнем кафе, причем пришли оба брата. Тогда Вадим и сказал ту странную фразу. — Как они вели себя? — Да как обычно! Вадим меня почти не слушал и общался с официанткой, засыпая ее советами какими-то, а она краснела и говорила, что он просто нечто, а Алексей говорил только по делу, коротко и словно вообще предпочел бы молчать, но очень убедительно, и я согласился. Больше я их не видел и только иногда говорил по телефону с Алексеем. — По телефону Алексей говорил так же, как при личной встрече? Тем же тоном, с той же интонацией? Ощущение того, что он не хочет говорить, было? — Да, — чуть удивленно ответил Игорь. — Он говорил точно так же, и впечатление, что он себя заставляет говорить со мной, создавалось. Да и интонации были те же… — Как ты должен был связаться с ними, произойди нечто экстренное? — как ни в чем не бывало продолжил Хибари-сан, словно не заметил удивления допрашиваемого. — Я должен был звонить Алексею, — пояснил наш бывший друг. — Ты ему хоть раз звонил? — Нет, не было необходимости. — Они задавали тебе вопросы касательно чего-то сверхъестественного? — Нет, они только спрашивали о ваших занятиях, и всё, — растерялся Игорь. — Они давали задания помимо слежки? — Нет, только наблюдение. — Ты знаешь, кто еще следит за нами? — Нет. — Ты знаешь, кого они нанимали для создания неприятности сестрам? — Нет, я спрашивал Алексея о том, зачем они наняли тогда людей, чтоб сестер покалечить, но он сказал, что это не мое дело, а насчет лошадей он сказал, что это не их рук дело, и что лошадей они не трогали. Хибари-сан нахмурился еще сильнее и процедил: — И ты им поверил? — А какой смысл был ему врать? — опешил Игорь. — И ты не посчитал заказ на убийство сестер чем-то, что должно было тебя остановить от предательства? — зло спросил Хибари-сан. — Я… Они… — мужчина запнулся, но всё же пояснил: — Они сказали, что те парни должны были навредить, но не убить! Они сказали, что не хотят убивать сестер! Оба сказали! Вадим вообще возмутился и засыпал меня обвинениями в том, что я вижу в них убийц, хотя это не так! Они не хотели убивать, это точно! — И ты поверил, что упавший на голову моей Принцессы лист шифера, конечно же, не должен был ее убивать, — протянул Бельфегор с ненавистью. — Но… Это было самоуправство! — воскликнул сидевший на полу мужчина, переведя взгляд на Принца. — Они так сказали! Ну а нашим рабочим что шифер кинуть, что с коня столкнуть — они ж разницы не видят! Они ж не особо умные, те парни, вот и решили, видать, шансом воспользоваться и несчастный случай состряпать! Но им не приказывали убивать, не могло такого быть! — Травоядное, ты защищаешь этих людей больше, чем тех, с кем прожил половину жизни, — с отвращением сказал Хибари-сан. — Не находишь, что это мерзко? — Это… Это потому, что я хотел выселить вас! Я не хотел причинить вред сестрам! — воскликнул Игорь, но комитетчик его перебил: — Сейчас ты напишешь всё, о чем сообщил Шалиным. После этого соберешь вещи и уйдешь из этого дома. Сразу же. Меня не волнует, куда ты пойдешь, не волнует, что будешь делать. Ты уйдешь сразу, это ясно? — Д… да, — пробормотал Игорь и с мольбой посмотрел на меня. Я подумала, что, возможно, должна была бы посочувствовать ему, но ни сочувствия, ни даже жалости не испытывала. Его жене и сыну я сочувствовала, потому что Анна потеряла из-за поступка мужа дом и работу, но к нему я не испытывала ничего, кроме презрения. Он предал нас, так почему мы должны заботиться о его будущем? Он о нем не заботился, когда шел на риск остаться без работы, так почему это должны делать мы? Однако отправить его на улицу с необработанной раной я не могла, ведь он мог умереть, а этого я допустить не могла — из-за собственных принципов и из-за того, что Бэла за это могли вернуть в мир Мейфу. Потому, когда Ямамото положил на стол бумагу и ручку, а Хибари-сан приказал Игорю начинать писать, я тихо спросила комитетчика: — Хибари-сан, я могу обработать ему рану? — Ши-ши-ши, и Принцесса не боится замарать ручки в крови предателя? — рассмеялся Бельфегор. — Нет, потому что кровь не виновата в том, что у человека гнилая душа, — ответила я. — Хорошо, — нехотя кивнул Хибари-сан. — Можешь обработать раны, но не затягивай. — И не собиралась, — пожала плечами я и, подойдя к предателю, разложила на столе перед ним медицинские принадлежности, сдвинув пироги к краю. На краю сознания всплыла мысль о том, что ребята всё еще голодны, а потому я тихо обратилась к мафии: — Ребят, вы поешьте. Думаю, ему много писать придется… А мы старались всё же, готовили… — И самое мерзкое, что пироги, слепленные нашими стараниями, ел этот предатель, — поморщился Гокудера, стоявший в дверях и с ненавистью сверливший взглядом Игоря. — Он только один пирожок надкусил, — безразлично ответила я и осторожно вытащила ножи из предплечья Игоря. Бэл был прав — кровотечение, пока ножи находились в ранах, было минимально, но стоило лишь мне их вытащить, оно ожидаемо усилилось, и я, закатав мужчине рукав черной рубашки, начала обрабатывать раны и зашивать их. Я старалась делать всё как можно безболезненнее, но обезболивающее колоть не стала: мне сказали работать быстрее, я и работала быстрее, да и желания ждать, пока новокаин подействует, у меня не было, как не было и этого времени — кровотечение было довольно сильным. А еще, если честно, я не хотела его колоть — ведь предатель, оскорбивший моих сестер, эту боль заслужил… Пока я обрабатывала раны Игоря, мафиози и мои сестры молча пили чай с пирогами, а Хибари-сан, не притронувшийся к еде и стоявший всё это время справа от Игоря, уточнял у него мелкие детали. Наконец, я наложила повязку, убрала бинт в шкаф, выбросила использованные медицинские принадлежности, вернула на место листы бумаги и ручку, помыла руки и села на свое место. Игорь писал до самого вечера, после чего мафиози отправили нас с сестрами спать, но Маша сказала, что никуда не уйдет, а Ленка, заявив, что ее это не касается, а завтра рано вставать, ушла к себе. Я понимала, что Лена права, и что завтра нам предстоял тяжелый день, но уйти не могла и потому осталась, начав варить собакам на завтрак кашу. Порой Игорь специально начинал писать медленнее, и тогда его «подгоняли» путем нажатия на болевую точку, причем Скуало велел не убирать со стола пироги и чай, но не давать ни то, ни другое «никчемному отбросу». Около пяти утра Игорь всё же дописал, и Хибари-сан начал расспрашивать его о подробностях, а я отправилась на утреннюю дойку, бросив Игорю: «Прощай. И прости за то, что отец так поступил с тобой, но мы не он, и мы в его поступках не виноваты». Нет, я не чувствовала себя виноватой и не считала, что должна просить прощения за отца. Просто я прекрасно понимала его ненависть к моим родителям, и приносила извинения за ту боль, что они причиняли. Не только Игорю и его семье — всем, кто пострадал от их действий… Если честно, я не хотела больше видеть этого предателя, но и сбегать вот так тоже не хотела, а потому надеялась еще успеть вернуться до того, как его прогонят. Рёхей и Ямамото пошли со мной и попытались меня утешить, но я лишь покачала головой и сказала: — Ребят, не стоит. Я это уже приняла и смирилась. Понять я его никогда не смогу, но и ненавидеть не собираюсь. Его для меня просто не существует больше. Он мертв. И оплакивать его у меня желания нет. Парни не стали больше ничего говорить, а Такеши лишь потрепал меня по волосам и подбадривающе улыбнулся, и я ответила ему вымученной улыбкой и едва различимым: «Спасибо». Но он услышал и кивнул, и я поняла, что на кого, на кого, но на этих ребят точно всегда и во всем могу положиться… Мы закончили с коровами и отправились к кроликам, причем сегодня я их осматривать не стала, а затем Рёхей принес кастрюлю, и я, быстро покормив собак, вместе с парнями кинулась к дому, даже не погладив расстроенного этим фактом Гина. Вбежав в холл, я столкнулась с собравшимися на выход мафиози, одетыми в куртки, и конвоируемым ими Игорем, несущим в руках огромные баулы с вещами. — Он не взял вещи жены, — специально для меня с усмешкой прокомментировал Мукуро. — Этот бедный и жизнью обиженный человек столько всего за свою жизнь нищую накупил, что свои-то шмотки еле в две огромных сумки сложил, а о вещах жены позаботится она сама. Она не в курсе его поступка, так что пусть сама забирает — мы ей доступ не закроем. — Ясно, — пробормотала я, подумав, что чужие деньги считать ни к чему, но, естественно, промолчав. Игорь обул зимние башмаки, надел тулуп и шапку, а Бэл, облаченный в наглухо застегнутую кожаную черную куртку, скомандовал: — Если есть кому что сказать этому жалком отбросу, вперед. — Мне нечего, — вяло ответила Ленка, стоявшая справа от Бэла в теплой кожаной куртке. — Разве что: «Больше не показывайся на ферме». — Не покажется, — усмехнулся Каваллини. — А мне есть что, — холодно бросила Маша и, подойдя к Игорю, тихо, презрительно сказала: — Как бы ни обращался с тобой мой отец, он давал тебе и твоей семье работу, кров, еду. Не все работодатели помогают подчиненным, и он не обязан был помогать тебе. Будь он твоим другом, он помог бы, но мой отец не мог иметь друзей, потому что видел лишь деньги и власть, на окружающих ему было наплевать. Не только на тебя и на твою семью — даже на нашу мать и на нас. Ты ожидал, что такой человек будет ценить тебя, хоть и знал, каков он, и это лишь твоя ошибка, винить в ней нас глупо. Равно как и винить нас с сестрами в том, как поступал наш отец. Мы никогда не поступали так же, и ты это знаешь: мы дали денег Диме, когда он попросил помочь ему с поездкой с археологическим клубом. И ты об этом знал. Так что не оправдывай собственную подлость тем, что тебя оскорбил наш отец. Человек сам хозяин своей судьбы, так что ты мог вернуть навыки инженера и уехать в город в любой момент, но не сделал этого. И это только на твоей совести. А теперь из плывущего по течению, трусливого, инертного человека, не любящего пробиваться сквозь тернии и обожающего комфорт и консерватизм, ты превратился в предателя. Крысу. Существо, которое всегда мочили и будут мочить, сажать на перо и толкать мордой в парашу. Но я не буду марать руки, как сделала бы это раньше. В свою бытность среди криминальных личностей я забила до реанимации крысу, сдавшую беспредельщикам моего товарища, и не посмотрела на возраст, а ему было сорок, как и тебе. Потому что чем ты взрослее, тем должен быть мудрее, а значит, обязан нести больше ответственности за свои поступки. Однако я тебя не трону. Потому что один хороший человек сказал, что такие, как вы, достойны только презрения. Я тебя не трону… тебя заберет Ад, — Маша усмехнулась, явно веря в свои слова, и в ее взгляде я увидела лишь пренебрежение и брезгливость, но не ненависть. — Ты исчезнешь, и мне плевать, когда. Потому что ты для меня и моих сестер умер. Я не желаю больше видеть тебя на пороге этого дома или слышать твой голос по телефону, потому что мертвецы не возвращаются. И когда тебя заберет Ад, которого ты достоин, мы не придем на поминки. Потому что крыс не стоит даже поминать. Прощай. Маша усмехнулась, а Игорь, горя ненавистью во взгляде, отвернулся к двери и наткнулся на меня. — Я уже всё сказала, — пожала плечами я. — Прощай. Он не ответил и лишь одарил меня полным ярости взглядом, а затем направился к двери, но его настиг крик: — Врооой! А я не всё сказал, и тебя никто не отпускал, отброс! Скуало в пару шагов настиг Игоря, ударил его в живот здоровой рукой, отчего тот согнулся напополам, а затем отправил на пол ударом по спине и процедил: — Ты, мусор, оскорбил мою подругу. Принеси извинения, живо! За то, что назвал ее… тем, кем она не является, за то, что считал, что она как ты! — каждое слово сопровождалось новым мощнейшим ударом ноги, но Дождь Варии явно сдерживался. Игорь хрипел, Лена и Маша, как и мафиози, безразлично наблюдали за этой сценой, а я апатично думала о том, что месть не приносит удовлетворения, а его извинения не будут искренними. Вот только поступок Суперби я поддерживала, но не потому, что он мстил, а потому, что он защищал дорогого ему человека, а еще потому, что за всё в жизни надо платить — не только за предательство, но и за каждое сказанное тобой слово. Он не имел права унижать и оскорблять тех, кто не мог защититься. И потому — платил. — Извини, — прохрипел Игорь, закрывая лицо руками, а Скуало, последний раз пнув его в живот, громогласно вройкнул и крикнул: — Выметайся, мусор! Таким как ты землю топтать нельзя! Тебе еще повезло, что мы тебя не убили, жалкий кусок дерьма! — Ты, помнится, в бане одну фразу сказал, — хмуро бросил бывшему «другу семьи» Гокудера, — «Судьба штука хитрая — сейчас ты на коне, а завтра конь тебя копытами топчет». Плохо, что люди не прислушиваются к собственным словам. Тогда, может, многих ошибок бы избежали. Игорь встал и, пошатываясь, побрел к двери, а Принц, достав стилет, протянул: — А теперь поиграем. Принцесса, сегодня ты не жертва, ты помощник охотника. Давай вместе гнать эту падаль к воротам. Я сам буду метать стилеты, но, знаешь, тебе неплохо бы почувствовать себя на стороне победителя, а не проигравшего. Так что будь рядом и помоги Принцу рассмеяться, будучи его помощником, а не жертвой! — Хорошо, — усмехнулась Лена, явно довольная тем, что Бельфегор попросил ее встать с ним по одну сторону баррикад. Игорь вышел на улицу, а эта парочка двинулась за ним, и Бэл бросил ему вслед: — Беги, падаль. Иначе тебе в руку снова прилетит подарочек от Принца. Только зашивать тебя никто не будет. Беги и не оглядывайся, а за тобой последует Ее Величество Смерть! Игорь вздрогнул, но оглянуться не решился и, услышав шипящий смех и слова: «Игра началась!» — кинулся бежать, таща баулы и спотыкаясь на каждом шагу. И началась жестокая, безумная, ничуть не веселая игра с жизнью человека, доставлявшая Бельфегору, демону во плоти, удовольствие, а моей сестре, готовой с усмешкой следовать за ним хоть в Ад, приносившая чувство удовлетворения оттого, что она нужна Принцу, оттого, что он позволил ей разделить его веселье, оттого, что из жертвы она стала его помощником. Не думаю, что Лена радовалась тому, что гнала предателя через всю ферму к калитке, потому что хоть ей и было плевать на людей, болью их она никогда не наслаждалась, а еще потому, что всё то время, пока мы смотрели им вслед, Лена не отводила взгляда от фигуры Принца. От фигуры самой Смерти, ураганом сметавшей все преграды на своем пути и не оставлявшей возможности выжить тем, кто пытался противиться ее воле… Охотники и их жертва скрылись за сараем, и мы все вернулись в дом, а я, подумав, что вчерашний день из праздничного превратился в траурный, поспешила на кухню — заваривать мафиози чай и подогревать пироги, но краем глаза увидела, как в углу холла Маша стоит, понурив голову, напротив Бьякурана, и услышала ее слова: «Прости. Я просто дура. Решила, что человек, который был с нами всю жизнь, предать не может, и обвинила невиновного». Но прислушиваться я не стала и подумала, что если Бьякуран ее простит, ему памятник при жизни ставить надо, хотя я бы простила, но я — это я, я вообще склонна всех подряд прощать, кроме таких, как Игорь, а он мафиози, и им такое несвойственно… Зайдя на кухню, я обнаружила раздраженных парней, обсуждавших произошедшее и данные, вытрясенные из Игоря. Поставив чайник кипятиться, я отправила пироги в духовку на подогрев и уселась на свое законное место рядом с Хибари-саном, почему-то очень тихим и не вступавшим в диалог с остальными мафиози. Пока я меланхолично глазела в окно, расплывшись по стулу, как медуза по камням на берегу, парни раздраженно обсуждали поступок Игоря, а комитетчик порой бросал на меня странные взгляды, которые я не могла расшифровать, но одно могу сказать точно — ни сочувствия, ни раздражения в них не было. Наконец, на кухню зашла хмурая Маша, тащившая на буксире Бьякурана, и громко заявила: — Народ! Я всем приношу извинения, даже Мукуро, потому что думала, что либо Бьякуран, либо Мукуро — крысы. Я ошиблась и хочу извиниться. Простите. — Ку-фу-фу, особенно меня умилило твое «даже», — саркастично протянул Фей. — Ну уж прости, — поморщилась Маня, — как умею, так и извиняюсь. — А передо мной ты не так извинялась, — мелко отомстил Машке Джессо и, потрепав ее по волосам, заявил: — Я необидчивый, так что прощаю. Но сомнения и впрямь очень бодрят и помогают не допускать ошибок, так что я не злюсь. Хотя это всё и было неприятно. Одно дело, когда мне просто не доверяют и другое — когда открыто подозревают в измене. Ну да ладно, я тебя простил, Маша-чан. — Извини, — пробормотала Маня, глядя в пол. — Извинил, — подмигнул ей Зефирный изверг и уселся на свое место рядом с Мукуро. Маня со вздохом села на свой стул и печально спросила у Фея: — Ну что, а ты простишь? — Да мне всё равно, — усмехнулся Мукуро. — Я не обращаю внимания на мнение тех, кто мне безразличен. — Отлично, — огрызнулась моя холеричная сестра. — Значит, мы в расчете! — Один-один, — хмыкнул Мукуро, а я закатила глаза и, подумав: «Устроили считалочку, тоже мне!» — отправилась разливать народу чай. Всё же заботиться о дорогих сердцу людях куда приятнее, чем обсуждать поступки того, кто для тебя умер…