Спасите, мафия!

«Где разум уже бессилен, там возносится здание веры». (Августин) Маша словно не видела неба, в которое упирался ее безжизненный взгляд. Перед ее глазами всё еще стояла улыбающаяся фигура в белом. Фигура человека, которому она, несмотря ни на что, всё же верила. Верила так же, как я верила Мукуро — глупо, без оглядки на его поступки и абсолютно иррационально, но… всей душой и всем сердцем. Я взяла сестру за руку и, притянув к себе, крепко обняла. Но слез на глазах Марии не было — она оставила их все еще там, у руин… — Ты же знаешь, — подал голос Маэстро, стоявший справа от Маши, — предателей всегда ждет один конец. Но подумай вот о чем — хотя бы перед смертью он понял, что главным была не вся эта ерунда про какие-то игры, а сама жизнь. Маша вздрогнула и обернулась к Маэстро. — Погоди, — пробормотала она. — Но ведь его заданием было понять, что жизнь — это не игра! Он выполнил задание! Выполнил! — И ты хочешь, чтобы предатель вернулся в свой мир? — вскинул бровь катала. Маша нахмурилась и посмотрела на застывшую в воздухе худощавую фигуру в кимоно, а затем усмехнулась и отчетливо сказала: — Я не верю. Не верю, что Бьякуран нас предал. Неожиданно она получила ответ, хоть и не рассчитывала на него. Владыка Эмма обернулся к Марии и прошелестел тихим голосом, который точно услышали абсолютно все, несмотря на лязг мечей и грохот битвы: — Тогда, возможно, ты согласишься заключить контракт и спросить обо всем у него лично? Я верну его сюда ровно на три часа и убить его не сможет ничто. Он вернется абсолютно здоровым и восстановившим силы, но твои друзья будут всё в том же состоянии, что и сейчас. Ты готова рискнуть их жизнями? Ведь первым приказом, что он получит, станет: «Уничтожить врагов». Каков же будет твой выбор? — Дура, не смей! — рявкнул Суперби, а Савада перевел взгляд на Машу и кивнул ей, словно говоря: «Мы примем любое решение». Маша нахмурилась. В ее глазах боролись страх и желание верить в дорогого сердцу человека до самого конца. Я подумала, что, несмотря ни на что, прекрасно понимаю ее состояние, ведь я сама чувствовала примерно то же самое. И окажись на месте Джессо Рокудо Мукуро, а на месте Марии — я, думаю, я бы выбрала веру. Потому что я глупая, наивная идеалистка, а еще потому, что в глазах иллюзиониста после того, как он на самом деле стал моим другом, я ни разу не видела ни капли лжи… В глазах Маши вдруг промелькнула решимость, и она, отстранившись от меня, четко сказала, глядя на Владыку: — Я всю жизнь во всех сомневалась. Больше не хочу. Если отдашь ему приказ уничтожить врагов, сам будешь уничтожен. Бьякуран — не предатель. Не знаю, зачем он всё это сделал, но он не собирался убивать Саваду — это я знаю точно. Я не хочу задавать ему вопрос. Я хочу, чтобы он помог нам в битве. А потому — верни его. — Да будет так, — безразлично ответил Владыка Эмма, и рядом с братьями Шалиными в белом мареве вдруг появился Джессо — в мундире Мельфиоре, белоснежном и словно нетронутым войной и всем, что произошло буквально минуту назад. Он вмиг распахнул белоснежные крылья, чтобы не упасть, и обернулся к владыке Эмма. — Кажется, еще не всё завершилось, раз Вы вернули меня из нашего мира обратно, не так ли? — с улыбкой спросил он. — Эта девочка верит в тебя, — прошелестел Владыка и плавным медленным взмахом руки указал на Машу. — Она попросила вернуть тебя, чтобы ты помог ее друзьям сражаться. Джессо бросил короткий взгляд на Марию, но тут же снова обернулся к Владыке и развел руками, сказав: — Надеюсь, Вы ее предупредили о том, что я могу продолжить биться на Вашей стороне? — Она знает это, — ответил Эмма. — Но не хочет верить. — Ну и зря, — улыбнулся Джессо, щурясь. — Приказывайте, я ведь заключил с Вами договор. Выполнение приказов за возвращение в мой мир. — Именно. А договор со Смертью не разорвать, — безразлично ответил Король Ада. — Потому — уничтожь врагов. — Хорошо, — улыбнулся Бьякуран и, подлетев к Вадиму, спросил: — Прикроешь? Хочу закончить бой с Савадой. — Безусловно, — кивнул Шалин-младший. — Пятая ступень, — прервал их голос Владыки. — Покажи мне агонию сомнений. Белая сфера, покрытая шипами, всё это время висевшая в паре метров над землей, вдалеке от шинигами, треснула и начала рассыпаться. Я побледнела и с ужасом попыталась отыскать взглядом в белом свете, заливавшем ее изнутри, знакомые фигуры, но ничего не получалось. Внезапно сфера взорвалась на миллионы частиц и исчезла, а на землю упала фигура в черном плаще. Сломанная кукла. Ненужная хозяйке марионетка Судьбы. Абсолютно реальная, лишенная иллюзий собственной госпожой игрушка Жизни… Я застыла от ужаса, а в воздухе завис фиолетовый шар, на котором стоял израненный Кёя. Его черный плащ с белым иероглифом был порван в нескольких местах, из многочисленных ран текла густая алая жидкость, но ни это, ни разбитые в кровь губы, ни скорее всего сломанные ребра не могли погасить взгляд, полный решимости и готовности биться до конца. Сердце забилось раненой птицей, но я не могла радоваться победе — просто не могла. Потому что всё это время я не верила в предательство Мукуро, но то, что он нанес Кёе такие повреждения, говорило, что я ошибалась. Неужели он и правда предал нас, неужели все эти месяцы он лгал мне, говоря лишь то, что нужно было для того, чтобы втереться в доверие? Неужели те розы, которыми мы обменялись, ничего для него не значили? Неужели его цель для него и впрямь важнее всего?.. Нет, этого не может быть, просто не может! Я кинулась к распростертому на земле телу, не думая о последствиях. Мукуро лежал в глубокой воронке, созданной Вадимом во время боя с Тсуной. Глаза иллюзиониста были закрыты, волосы разметались по земле, руки были вывернуты под неестественным углом, а ноги поджаты, словно он упал на них, а это значило, что он мог легко сломать их при падении. Сейчас иллюзионист не был гордым повелителем иллюзий и вечно что-то затевающим ехидным мафиози. Он не был даже моим другом, подбадривавшим меня в любой ситуации и помогавшим справиться с болью и сомнениями. Он был той самой разбитой фарфоровой куклой, переломанной марионеткой, из которой вырвали нити и которую забыли в темном чулане на многие годы. Разбитые в кровь губы, многочисленные раны и сломанные ребра, неестественная поза отжившей своё шарнирной куклы и странно-умиротворенное, спокойное и какое-то по-детски счастливое выражение лица — этот резкий контраст, как ни странно это прозвучит, подходил величайшему иллюзионисту мафии Рокудо Мукуро, отражая его израненную душу, которая просто не могла быть черной. Я не могла поверить, что человек, выглядевший таким умиротворенным после проигрыша, может быть предателем. Просто не могла. А потому осторожно коснулась шеи иллюзиониста, ища пульс, и прошептала: — Давай, Мукуро, очнись. Ты же не умер… Открой глаза, слышишь? Но иллюзионист Вонголы не очнулся. Ровный, но слабо различимый пульс говорил, что Мукуро еще жив, однако травмы были слишком серьезны, и я испугалась, что это мерное сердцебиение всё же замрет… Я начала быстро обрабатывать его раны, периодически глядя наверх, туда, где остался победитель этой схватки, с тоской смотревший на меня, стоя на фиолетовом шаре. Почему-то в его глазах застыла боль, но он ведь не мог подумать, что я желала победы Мукуро, правда?.. Бой на земле продолжался, не стихая ни на миг, а в небесах замерли шесть фигур, смотревших на землю и ожидавших продолжения схватки… Наконец я закончила перевязку и, отвесив иллюзионисту пощечину, привела его в чувство. — Мукуро, я не верю, что ты предатель, слышишь?! — прошипела я, глядя в только что открывшиеся разноцветные глаза. И вновь я смогла поговорить с раненым на нормальной громкости, спасибо странной, избирательной магии нашего врага… — Ты не мог нас предать. Ты не Павлик Морозов, слышишь? — Павлика Морозова победившая сторона считала героем, — усмехнулся Мукуро и, покачиваясь, встал. Я осталась сидеть на земле, а он, глядя на меня сверху вниз, бросил: — Главное — победа. Я ведь говорил тебе, помнишь? Я всегда добиваюсь своего. Цена значения не имеет. Моя главная цель — уничтожение мафии. А маленькая побочная цель в этом мире — изменение твоего мнения обо мне, чего я сумел достичь. Сильных ломать интереснее всего, а способ не важен. И я выиграл. Ты мне больше неинтересна. — А как же розы? — прошептала я, пытаясь найти в его глазах хоть тень обмана. — Я не хочу принадлежать к Йоркам, — усмехнулся Мукуро, и в руках его появился трезубец. — Потому белая роза — не мой символ. Я всегда побеждаю, а это признак того, что мой цвет — алый. Алая роза Ланкастеров должна победить, разве нет? — А разве ты не проиграл только что? — процедила я, видя в глазах иллюзиониста лишь одно — иероглиф «Ад», который сковывал их холодом и безразличием. — Не имеет значения, — пожал печами иллюзионист. — Потому что проиграть битву — не значит проиграть войну. А в войне победят Ланкастеры. Как и всегда. Прощай. Мукуро взмыл вверх, поднимаясь по уплотненному воздуху, как по ступеням, а я, провожая его фигуру пустым, отрешенным взглядом, вдруг подумала: «Ланкастеры? Почему именно Ланкастеры, почему он не сказал, что в войне победит он сам? Ведь алую розу он создал для меня, и именно меня он, фактически, назвал тогда одной из Ланкастеров. В войне Белой и Алой Розы победила Алая Роза, так почему он изначально взял себе белую розу Йорков, проигравших? Почему?.. Он отдал мне розу, словно знамя. Возможно ли, что еще тогда, когда мы обменялись цветами, Йорки сдались на волю победителя и тем самым присягнули им на верность — сказали этим поступком, что их маленькая цель «сломить волю фермерши» отжила свое и была ими отринута? А Ланкастеры отдали свою розу, как знак доверия — это я знаю точно. Прости, Мукуро, но что бы ты сейчас ни говорил, я не поверю, что те слова и поступки были ложью. Я не буду сомневаться в тебе, потому что ты сам просил меня не делать этого. И я дала тебе слово, а я слов на ветер не бросаю. А еще потому, что обе стороны конфликта, обе Розы — представители династии Плантагенетов, а значит, цель у них одна — благополучие королевства. И ты не пойдешь против своей главной цели, коей давно перестало быть разрушение вселенной. Твоей целью давным-давно стало создание мира, где не будет того отношения к людям, что в семье Эстранео. Ты хотел лишь улучшить этот мир, потому и стал Хранителем Тсуны. Ведь под этим Небом люди могут жить спокойно. Ты поверил в Тсуну, а все слова о том, что ты его предашь, нужны были лишь для того, чтобы он не верил тебе. Ведь «неверие не дает оступиться», да, Мукуро? А потому я не верю, что ты предатель. Говори, что хочешь, и делай, что хочешь — я буду верить в тебя и в то, что после твоей битвы с Савадой твоя цель изменилась!» Я встала, взяла медицинский саквояж и посмотрела на небо. Тсуна и Кёя застыли напротив Бьякурана и Мукуро, а между теми замерли братья Шалины. — Надо было меня добить, когда была возможность, если хотел расквитаться, Кёя, — усмехнулся Мукуро, держа трезубец в правой руке. — Заткнись, травоядное, — процедил комитетчик, и тонфа в его руках вспыхнули ярким фиолетовым огнем. — Уничтожьте врага, — отдал приказ безразличный голос Владыки, но тут произошло нечто странное. Мукуро вдруг одним резким движением вонзил трезубец в спину Алексея, парившего в воздухе рядом с ним, а затем символ в его правом зрачке изменился на иероглиф «два». Прежде чем тело Тумана Вонголы упало на землю, он ни с того ни с сего бросил трезубец Бьякурану, и полный отчаяния крик Вадима, подхватившего безжизненное тело брата, был прерван ударом оружия, способного подчинить любого воле иллюзиониста. Мукуро начал падать, но Савада среагировал мгновенно и поймал его у самой земли, а братья Шалины вдруг усмехнулись и, повернувшись к Владыке, хором сказали: — Ну что, ты ведь этого ждал? Или нет? С Графом у тебя отношения не очень, как я понял, он мог и не сообщить тебе детали, записанные в Книге Судеб! Ведь так весь этот спектакль станет для него только интереснее! Да! Да, Мукуро! Ты это сделал! Ты не предатель, ты на нашей стороне! И Бьякуран… Как я могла в нем сомневаться? Маша молодец, увидела то, чего никто не видел… Мукуро, ты и правда Фей — умеешь сотворить чудо… Но… чтоб тебе ни дна ни покрышки! Какого чёрта ты меня так напугал?! Паразит! Вернемся, я тебе!.. я!.. я… пирог испеку… Чёрт, и почему у меня из глаз Ниагарские водопады хлынули, а на губах эта дурацкая улыбочка появилась? Наверное, потому, что я поверила в человека, и на этот раз мои вечные «грабли ошибки» меня не ударили. Спасибо тебе за это, Рокудо Мукуро. А еще за то, что даже иероглиф «Ад» не смог уничтожить тот свет, что сиял в глубине твоей израненной души… Братья Шалины с усмешками, присущими лишь иллюзионисту Вонголы, смотрели на Владыку Ада, а в их правых зрачках горели иероглифы «два» — знак того, что Мукуро контролировал их природную силу — силу шинигами. Однако Эмма не ответил им. Его вдруг окутал пронзительный ледяной ветер, и за армией самураев снова распахнулась огромная черная воронка, ведущая в Ад, но вместо людей с лошадиными головами там показались те, кого мы никак не ожидали увидеть… — Шестая ступень, — безразлично бросил Владыка. — Покажите мне ужас воспоминаний. Братья Шалины начали атаковать Эмму, не обращая внимания на новоприбывших, а Бьякуран и Кёя присоединились к ним. Тсуна же подлетел к нам и, положив бессознательное тело Мукуро за мной, спросил: — Как вы? Сумеете позаботиться о нем? — Да, — побледнев, пробормотала я, неотрывно глядя на тех, кто шел к нам слева от армии Короля Ада. — Кто это? — спросил Савада, проследив за моим взглядом. — Наши родители, — прошептала я едва слышно. К нам двигались мужчина и женщина, почему-то одетые в длинные черные балахоны, скрадывавшие фигуры. Отец ничуть не изменился — два метра ростом, косая сажень в плечах, короткие черные волосы и типично русская внешность: нос картошкой, правильный овал лица и пухлые губы, которые, как и обычно, были искривлены в презрительной усмешке. Мать же, невысокая, всего метр шестьдесят (по крайней мере, так было при жизни), худая, с яркими голубыми глазами, полными надменности, как и черные глаза отца, с тонкими, чуть заостренными чертами лица и длинными волосами, изменилась лишь в одном — она поседела. Ее некогда черные густые волосы сейчас сияли пепельной белизной, но это, казалось, ничуть ее не смущало, хотя раньше она из-за каждого седого волоска закатывала самую настоящую истерику. Лица наших родителей выражали лишь надменное презрение ко всему и вся, и я испуганно покосилась на Лену. Она ведь всегда боялась их из-за того, что наказания они подбирали крайне жестокие, и ее, до ужаса боявшуюся темноты, оставляли на ночь в амбаре или же брали с собой в город и бросали в центре рынка, хотя знали, как Лена боялась толпу. Тсуна удивленно покосился на быстро приближавшихся господ Светловых и тихо спросил: — Нам остановить их? Я даже не знала, что ответить. Сама я их не боялась, равно как и Маша, но и общаться не хотела: жгучей ненависти у меня к ним не было, но и считать этот разговор за манну небесную я не могла, потому что презирала людей, давших мне жизнь, как бы ужасно это ни звучало. А вот Маша, думаю, была бы не против поговорить с ними и высказать все свои обиды, но даже она понимала, что они никогда нам ничего хорошего не скажут, ведь хоть она до четырнадцати лет и любила их, узнав про их истинное отношение сумела понять правду, и вся ее любовь к ним исчезла, оставив лишь боль разочарования и обиду. Но вот Лена вряд ли смогла бы поговорить с ними спокойно, причем не только из-за страха и даже не только из-за посттравматического синдрома, благодаря которому сестра могла, начав разговор с теми, кто ее мучил, оказаться под действием «флешбэка» и поддаться неконтролируемой панике. Думаю, Лена не смогла бы поговорить с ними еще и из-за чувства вины. Ведь в день, когда родители умерли, они серьезно поругались, и моя младшая сестра, всю жизнь их ненавидевшая, впервые в жизни пожелала им смерти, крикнув: «Если бы только вы умерли, я была бы счастлива! Чтоб вас демоны в Ад забрали, и гореть вам в нем вечно!» В тот день они погибли в автокатастрофе. Машина взорвалась, и они сгорели заживо. Лена винила в этом себя и считала, что ее слова были услышаны, потому они и погибли именно так… Может, кому-то это покажется полным бредом, но нам с Машей стоило немалых усилий привести ее в норму, потому что Лена, верившая в сверхъестественное куда больше, чем в реальность, не могла перестать винить себя и считала, что дитя, убившее родителей, столь же грешно, сколь и мать, убившая собственное дитя, а потому она ненавидела себя за те слова, и встреться она сейчас с родителями — кто знает, что могло произойти… — Лена, что скажешь? — тихо спросила я бледную как полотно сестру, чьи непокрытые волосы развевались на ветру, а плащ с воротником-стойкой был наглухо застегнут, но не мог спасти владелицу от нервной дрожи. Она молчала и пристально смотрела на приближавшиеся к нам фигуры полными ужаса и боли глазами. Ее губы мелко вздрагивали, и мне показалась, что она шепчет лишь одно слово. «Нет». И вдруг из боя вышел Бельфегор. Принц что-то сказал своему кохаю и, метнув веером десяток стилетов, не убивших, но ранивших врагов, чтобы выиграть Франу время, на немыслимой скорости кинулся к нам. Подбежав к Лене, он замер напротив нее и, не прикасаясь к готессе, тихо, но очень четко и уверенно сказал: — Ты должна справиться с этим. Помни: судьба записана заранее — не ты повлияла на нее. Книга Судеб написала тот взрыв более чем за год до их смерти. Так что встреться с ними, Лена, — в глазах моей сестры вдруг промелькнуло облегчение, и она перевела взгляд на Бэла, а он осторожно взял мою сестру за руку и, повернувшись к остальным спиной, вдруг поднял челку, так, что никто кроме его Принцессы не мог увидеть зеркало его души. И глядя Лене в глаза, Гений Варии сказал: — Моя Принцесса не проиграет воспоминаниям. Покажи мне, что ты сильная. Покажи, что ты пережила те дни. Я говорил, что защищу тебя, так покажи, что веришь мне! Они тебя не тронут — это я тебе обещаю. Но ты должна избавиться от их давления на себя. Не бойся. Потому что Принцесса Каваллини не должна бояться — ничего и никогда! Сможешь пройти по этой грани, самой опасной грани, и остаться победителем, на этот раз ради нас обоих? Посмеемся, Лена? Во взгляде готессы вдруг что-то изменилось. Страх остался, но неуверенность сменилась решимостью, и она, кивнув, сказала: — Да. Потом мы вместе посмеемся над нашими победами, Бэл. Посвяти мне победу в бою. А я выиграю у них ради нас. — Правильно, — усмехнулся Принц, опустил челку, потрепал мою сестру по волосам и бросился обратно в бушевавшую неподалеку битву, на ходу разворачивая в руках два веера из смертоносных марионеточных ножей… — Так что? — осторожно спросил Тсуна, всё еще стоявший рядом со мной и напряженно вглядывавшийся в неспешно приближавшиеся фигуры моих родителей. — Я встречусь с ними, — без тени сомнения сказала Лена, у которой я такой решимости не видела никогда в жизни. — Не препятствуйте им! — крикнул Савада мафиози и взмыл вверх, а мы с сестрами впились взглядами в родителей. Маэстро что-то зашептал на ухо Маше, но та, кивнув, усмехнулась и сказала: — Не волнуйся. Один очень хороший человек уже научил меня тому, что предатели не заслуживают ни ненависти, ни злости. А родители, издевающиеся над детьми, — предатели самих себя и своего естества. Это не люди. Это отбросы. А ненавидеть отброс — слишком почетно для него. — Молодец, повзрослела, — усмехнулся Маэстро. — Скажи потом «спасибо» своему советчику: дельной вещи научил. — Обязательно, — кивнула Маша без тени сомнения. Родители успели обогнуть поле боя и приблизиться к нам настолько, что мы сумели заметить отсутствие на их ногах ботинок и носков. Босыми ногами они ступали по мерзлой земле, но, казалось, не чувствовали холода. Они подошли к нам и встали напротив Лены, но я не решилась помешать их разговору, хотя раньше всегда старалась оградить сестру от подобного. Ведь она дала Бэлу обещание, а значит, сумеет справиться со всем этим… — И как ты выглядишь? — презрительно бросила мать. — Как ведьма, право слово! Волосы растрепаны, одета как не пойми кто, словно нормальных вещей на рынке не достать! — Я не ведьма, — нахмурилась Лена. — А не ты ли нам в Аду гореть пожелала? — зло прошипел отец, и мне отчаянно захотелось схватить Ленку за руку и оттащить куда подальше, но я сдержалась. — После чего мы взорвались, а? — Книга Судеб пишет события больше чем на год вперед, — уверенно ответила Лена. — Я не виновата в вашей смерти. — А в этом ты тоже не виновата? — взвизгнула мать и скинула с плеч балахон, придерживая его на груди руками. Бледная кожа была покрыта уродливым ожогами, и Лена вздрогнула, не в силах отвести взгляд. Ожоги были как свежие, словно она их только что получила, так и застарелые, успевшие поджить, и я поняла, что их наказанием был огненный Ад… — Мы горим в Аду каждый день, как ты и хотела! — прошипел отец. — Что, скажешь, это не твоя вина?! Мы каждую секунду мучаемся от боли! Это твоя вина, ведьма! — Я не ведьма, — упорно повторила Лена. — Эмма-Дай-О назначает наказание, глядя в зеркало, перед которым стоит грешник, и в зеркале этом отражаются все его грехи. Вся жизнь его записана в Книге Судеб, что Король Ада держит в руках, и суд его всегда справедлив. Отправить человека перед реинкарнацией в Ад или в Рай решают только грехи его жизни, а Владыка Эмма лишь судит людей по делам их. — Бред! — рявкнул отец. — Мы вас, неблагодарных, вырастили, выкормили, одевали, обували, а потом в Ад? За то, что дела всегда вели честно, да вас, никчемных, растили да в люди вывели? — Все претензии к нему, — холодно ответила Лена и подняла взгляд на парившего в небесах Владыку, спокойно отражавшего все атаки мафиози и атаковавшего ледяным ветром в ответ. И вдруг ни с того ни с сего мать отвесила Ленке пощечину. Я дернулась было к ним, но затормозила, подумав, что не имею права вмешиваться, и это Ленкин бой, а не мой. Готесса же безразлично посмотрела на мать и холодно сказала: — Ты вся в этом. Ударить слабого, прячась за спину отца — это так на тебя похоже. Но знаешь, я жалею о том, что сказала вам тогда. Всё равно жалею. Правда, не потому, что виню себя в вашей смерти. Я знаю, что это не так. Я жалею о тех словах лишь потому, что вы моей ненависти недостойны. Сражайся вы честно, я упивалась бы победой над вами и ненавидела бы вас заслуженно, но вы всегда и со всеми лишь хитрили, а ненависть — слишком яркое чувство, чтобы тратить его на тех, кто неспособен даже убить ненавистного человека, опасаясь тюрьмы, и лишь пытается свести его с ума, чтобы отправить в дом инвалидов и таким образом избавиться от него. Вы подлые люди, и Бэл прав: месть не принесет мне облегчения, а ненавидеть вас — просто расточительство. — Нахалка мелкая, — прошипела мать и замахнулась для новой пощечины, но Ленка перехватила ее руку. — Ах ты мелочь! — рявкнул отец, и мать сделала шаг назад. Он собирался было отвесить Ленке пощечину со всей силы, но моя сестра мгновенно достала из кармана стилет и нанесла удар по левому запястью отца. Он зашипел от боли и отступил, а я вздрогнула и удивленно посмотрела на безразлично следившую за капавшими на землю багряными каплями Лену, но она, казалось бы, не испытала вообще ничего, ударив собственного отца ножом — ни чувства вины, ни наслаждения… — Ты! Совсем с ума сошла?! — возопил отец, зажав рану правой рукой, а мать, запричитав, заломила руки и начала по своему обыкновению вещать, какие же у нее плохие дети, и как ей с ними не повезло. — Нет, я не сумасшедшая, — усмехнулась Лена не убирая нож. — И вы это прекрасно знаете. И дело даже не в диагнозе, а в том, что я абсолютно адекватна, в отличие от вас — людей, которые способны издеваться над собственными детьми. — Тварь, — прошипел отец. — «Тварь ли я дрожащая или право имею…» — процитировала Лена слова Раскольникова, а затем и ответ Сони Мармеладовой: — «Убивать? Убивать-то право имеете?» Скажи, папа, — слово «папа» она произнесла с нескрываемым сарказмом, — что лучше: быть «тварью дрожащей» или «человеком», поднимающим руку на того, кто не способен защититься? — Ты… ты… — но больше слов отец не нашел. Это была первая победа Лены над родителями, и она, усмехнувшись в стиле Принца, бросила: — Пожалуй, на этом всё. Я вас презираю, вы меня — ненавидите. Разница очевидна. Так что давайте закончим на этом. — Да как ты смеешь? — возмутилась мать. — Мы ведь даже контракт с тем призраком заключили, чтобы вас порадовать! Чтобы было кому о вас позаботиться! — Правда, что ли? — с нескрываемым сарказмом фыркнула Ленка. — А я думала, вас Владыка Эмма уговорил на это, пообещав вот эту самую сцену. Он ведь не обманывает — он Король Ада, а потому всегда держит слово. Он пообещал вам, что вы сможете всё нам высказать, да? Потому вы и согласились. А что он попросил взамен? Он вам — возможность встретиться с нами и высказать свои претензии, Граф — помощь в перемещении сюда мафиози, а что вы за это отдали? — Седьмая ступень, — раздался над нами голос Владыки, не прекращавшего бой. — Покажи мне смысл раскаяния. — Возможность перерождения! — ответила мать на вопрос Лены, и я с удивлением на нее посмотрела. Нет, не могло такого быть, чтобы они ради нас на такую жертву пошли, но и ради того, чтобы с нами пообщаться — тоже! Ну выскажут они все свои обвинения и вернутся в Ад — смысл им от перерождения отказываться?! Да и зачем Графу такая глупая цена? Что-то здесь нечисто… Граф, фактически, не получил выгоды. Зачем же он пошел на всё это?.. Стоп. Гу-Со-Сины сказали, что Граф — любитель театральных постановок и очень жестокая личность. Они сказали, что он любит издеваться над смертными, наслаждаясь постановками с их участием, а Вадим говорил, что он, как Граф, доведет нас до реанимации, а затем выпьет за наше здравие! Возможно, в этом всё дело? Ему одиноко в его пустом замке, и он пытается развлечь себя, играя с жизнями смертных! Но тогда цена — невозможность реинкарнации — направлена лишь на то, чтобы вызвать у нас чувство вины! Это лишь часть постановки! И Эмма об этом знал, ведь он сказал, что «седьмая ступень» — это «смысл раскаяния»! Не их раскаяния, а нашего! Потому что родители наши ни в чем не раскаялись, и их прожженную натуру дельцов не изменить! Наверняка они получили что-то еще за то, что лишились реинкарнации, но что?.. — Не верю, — холодно произнесла Лена, прерывая мои размышления. — Возможно, вы и лишились права реинкарнации, но наверняка получили взамен что-то существенное. Вы бы ради нас на жертву никогда не пошли, равно как и ради того, чтобы нам насолить. Что он вам пообещал? — Умная, да? — усмехнулся отец. — Ну, с логикой ты всегда дружила, хоть и поздно говорить начала, да в развитии отставала — даже шнурки себе завязать не могла до восьми лет. А вот я отвечу, раз уж ты решила логикой блеснуть. Нам позволили оставаться в вечной темноте. Там слишком спокойно и хорошо, чтобы отказываться. После сегодняшнего боя, где, я надеюсь, ты, Леночка, проиграешь… — И не надейся, — перебила его готесса, но была проигнорирована, и отец продолжил: — …мы отправимся в вечную темноту, что обычно является «перевалочным пунктом» для душ, которые еще не прошли суд. Реинкарнация после Ада, как нам этот «Владыка» сказал, дает жизнь, полную несчастий и страданий, так что какой нам был смысл рождаться снова? Чтобы мучиться? Мы предпочли просто остаться в темноте, дающей покой. Навечно. — Сбежали, проще говоря, — хмыкнула Лена. — Не тебе нас судить, малявка! — возмутилась мать. — Конечно, вас уже Владыка Эмма осудил, — усмехнулась моя сестра, и родители не нашли, что ответить. А вот Эмма-Дай-О — нашел. Он резко взмыл вверх, уходя от атак мафиози, и произнес: — Суд мой всегда справедлив. Слово свое я всегда держу. Вы выполнили свою часть договора, а я выполняю свою… Восьмая ступень. Покажи мне тоску сожаления. Под ногами моих родителей вдруг разверзлась пустота, и они мгновенно рухнули вниз. Я так и не успела попрощаться с ними, равно как и мои сестры, и всё, что я запомнила — полные ненависти и ужаса глаза людей, летящих в бесконечную темноту. Маша нахмурилась и со злостью посмотрела на Владыку, а Ленка безразлично бросила: — Ожидаемо. Если нас хотели этим сломать, могу сказать одно: это было слишком самонадеянно. — Это всего лишь испытание, — прошелестел Владыка и спикировал вниз. Его бой с мафиози продолжился, но я не думала, что они смогут победить божество. Порой они пробивались к нему, но Короля Ада окружал непробиваемый барьер, ничуть не мешавший ему сражаться, ведь он не был шинигами, подчиненным законам, он был тем, кто эти законы создавал. Одним из главных божеств пантеона. Да и можно ли было назвать всё это сражением? Он играл с мафиози, не более. Потому что мы знали точно: в его власти было убить их в любой момент, ведь он мог заморозить что угодно, равно как он мог что угодно сжечь, ведь он Владыка восьми ледяных и восьми огненных Адов, и его воле подчинены как лед, так и пламень. Однако он явно не собирался заканчивать игру так рано, и потому атаковал лишь ледяным воздухом и порой появлявшимися из ниоткуда языками пламени, но не более. Только вот почему-то мне казалось, что если бы Граф такой игрой наслаждался, Владыке на нее было глубоко плевать… Грохот битвы смешивался с предсмертными хрипами, воем и молчаливой готовностью воинов умереть. Изрытая взрывами и магией фуда земля, рыхлая и вязкая от пропитавшей ее алой влаги, всё больше походила на странное сюрреалистическое болото. То тут, то там падали самураи, сраженные мафиози или собственным клинком — ранения ведь были для них недопустимы. А ради Владыки они были готовы абсолютно на всё. Погибшие воины исчезали, и на их месте появлялись новые — вступавшие в бой со свежими силами. А стрелки часов замерли на двух часах сорока минутах. Держитесь, только держитесь, ребята, ведь нам осталось подождать два с половиной часа… Внезапно Эмма вновь взмыл вверх, заставляя мое сердце сжаться от ужаса, и безразлично произнес: — Девятая ступень. Покажи мне отчаяние вины. В тот же миг с поля боя донесся ужасающий крик, и мы увидели, как Такеши упал на одно колено, прижимая к груди окровавленную левую руку. К нему на помощь тут же пришел Дино, прикрывший его отход, а я смотрела на фигуру друга и в голове звенела лишь одна мысль. «Живой». Вот только сердце рвалось на части… Как только безумно бледный, пошатывавшийся мечник вышел из боя, я кинулась к нему с медицинским чемоданчиком. Губы Такеши дрожали, глаза были мутными от нестерпимой боли, а алая кровь, толчками вырываясь из раны, орошала безразличную землю. Мир поплыл у меня перед глазами. Левая кисть. Ее не было. Мечник прижимал к груди кровоточившую культю…