Спасите, мафия!

«Кто сам хороший друг, тот имеет и хороших друзей». (Никколо Макиавелли) POV Маши. Дурдом «Ромашка» отдыхает! Эмма-Дай-О оказался не совсем уж злодеем, Шалины — ходячими трупаками, а я влюбилась в своего друга… Нет, это, конечно, лучше, чем влюбиться во врага, но не в том случае, когда ты его младшим братиком зовешь! Когда мы с Франом перед боем остались ночевать в одной комнате, он решил лечь на полу, а я съязвила: «Ой, да ладно, что ты мне сделаешь? Ложись в кровать!» Вот тогда-то до меня и дошло, что Фран — не маленький «обделенный гормонами» мальчик, коим я его всегда считала, а взрослый мужчина, потому что его мои слова явно разозлили, и он впечатал меня за плечи в шкаф, а затем, неотрывно глядя мне в глаза, прошипел не хуже кобры: «Я не ребенок. Я мужчина. И если ты этого не понимаешь…» Что «если» я не узнала, потому как он вдруг отпустил меня, сел на край кровати и закрыл лицо руками, а я, растерявшись, сверлила его полным непонимания взглядом и чувствовала, как что-то во мне ломается. Всё это время я думала, что полюбить Франа могла бы исключительно платонической любовью, потому что мы с ним всегда были на одной волне, прекрасно понимали друг друга, никогда серьезно не ссорились, прощали за всё, не раздумывая, да и вообще дышали в унисон. Он был словно моим продолжением, и я ощущала себя рядом с ним настолько уютно и спокойно, что наивно полагала, будто такой любовь не может быть ни в коем случае, и что в ней просто обязаны присутствовать страсть, ревность, бурные выяснения отношений и пылкие чувства. Фран же был мирным домашним очагом, к тому же я просто представить себе не могла, что поцелую это невинное, чистое, светлое создание. Я всегда, а точнее, уже очень долгое время знала, что Фран лишь притворяется эдаким ребенком, а на самом деле он давно повзрослел, если не постарел, и его язвительность — это средство атаки, а холодность — защиты, которые он использует, чтобы не подпустить к себе тех, кто может ранить его еще сильнее. Но он был очень мудр для своего возраста, и я понимала, что в душе ему далеко не семнадцать лет. Однако он каким-то непостижимым образом, наверное, благодаря этой своей системе защиты, умудрился сохранить часть души светлой, чистой и абсолютно невинной, и потому я, давно уже списавшая себя со счетов добрых и наивных людей, считала, что, по сравнению со мной, он просто маленький мальчик — не по тому, сколько он вынес в жизни, и не по тому, каков возраст его души, а по тому, насколько его душа подвержена коррозии — сколько в ней желчи, злости и низменных желаний. Я легко могла выпить, когда-то курила (к счастью, только табак — наркотики я никогда не пробовала), любила шумные компании и азартные игры, а вот Фран был тихим и домашним, и это сбило меня с панталыку, заставив думать, что всё же по сравнению со мной он еще ребенок, хоть и давно повзрослевший. А вот когда он сорвался, я поняла, что всё совсем не так, и я просто слепая идиотка. Я подошла к парню, села напротив него на корточки и, поймав его ладони, тихо сказала: — Прости. — Ничего, — улыбнулся он, отводя взгляд, и, потрепав меня по волосам, не раздеваясь лег на кровать, отвернувшись от меня к окну. Я была одета в спортивный костюм и тоже юркнула под одеяло, а когда проснулась, имела счастье лицезреть наимилейшую картину: «Спящий Фран, просыпающийся Фран, сонный Фран, не желающий вставать Фран». Пока мы валялись, и я делилась с ним своими треволнениями, он как-то очень тонко и ненавязчиво настроил меня на мысли о том, что мы просто не можем проиграть, и я подумала, что Фран — это кладезь мудрости, который и впрямь легко удерживает меня как от безумств, так и от лишней нервотрепки. Если честно, я пересмотрела свое отношение к нему и поняла, что всё это время мне не давало осознать собственные чувства мое же собственное заблуждение, и я подумала, что Фран был бы просто идеальным мужем, но отогнала эти мысли прочь. Просто потому, что не имела на них права: я ведь всё же называла его «братом» и взять эти слова назад не могла. Потому что боялась причинить ему боль. Когда я увидела в лесу Маэстро и узнала, что он может умереть, у меня сердце в пятки ушло, но, что интересно, я не почувствовала того, что чувствовала к нему раньше. Только уважение, благодарность и желание быть его другом, но не более. Когда же Франа ранили, мир для меня словно исчез. Я видела только его бледное, окровавленное лицо и шрамы, испещрявшие безумно худое тело с выступавшими ребрами. Мне было так больно, как никогда прежде, и я поняла, что дороже этого мальчика с глазами старика у меня никого нет… Лена была права, когда говорила, что платоническая любовь — куда чище и куда сильнее любви, основанной на низменных страстях, я поняла это, когда осознала, что всё, что мне нужно — чтобы Фран был жив. Где он будет, с кем, и что произойдет со мной было не важно. Потому, когда Граф спросил, почувствовала бы я облечение, если бы он умер, а я осталась жива, я подумала: «Никогда. Я бы не смогла жить, зная, что умер он». Нет, я бы не кинулась под поезд, но и жизнью мое существование уже назвать было бы нельзя — это я знала точно. А потому до меня, наконец, дошло: то, что я испытывала к Франу, было далеко не сестринской или дружеской привязанностью — это было куда более глубокое и сильное чувство, которое я по собственной глупости считала слишком мирным и спокойным для того, чтобы назвать любовью. Когда мы вернулись домой с поля боя, Катюха обработала народу раны, а вскоре (ну, как «вскоре» — через час. Бывает и хуже, но и так помереть десять раз успеешь) приехали вызванные ею кареты «скорой помощи», и наших травмированных (психически, хе-хе) гавриков отправили в больничку. Я была вся на взводе и поехала с Франом, боясь оставить его одного, но как только его документы оформили, меня из больницы пнули совсем не добренькие дяди в белых халатах, заявив, что время посещений окончено. Мне, бедной, и Гокудере, поехавшему (так и хочется сказать «за цыганской мечтой», но нет!) за Джудайме, пришлось-таки выпинываться на улицу — не разносить же стационар динамитом? А то Джудайме и компашке не менее пристукнутых раны зализывать негде будет… Так как автобус давным-давно ушел, а нового не предвиделось, я предложила пойти на катран и переночевать у Дуняши. Если честно, я не только за ночлегом туда стремилась, но и чтобы узнать хоть что-то о Валете… Хаято же был очень хмурый, что неудивительно, но почему-то мне показалось, что он на меня обижен. И мое предположение подтвердил его отказ. — Какого фига? — озадачилась я, замирая посреди темной улицы вечернего заснеженного города. — Решил окочуриться в тени зимних лип, потому как Джудайме от травм не уберег? — Дура! — зло бросил Хаято. Нет, скорее, умная: специально ж спровоцировала. — Что бы ты понимала! — А ты скажи — я пойму, — нахмурилась я, складывая руки на груди, а курильщик поморщился и спросил: — Не отцепишься, да? — Нет, я репей, — усмехнулась я, с тоской вспоминая, как сим колючим сорняком меня называл Фран. — Ладно, идем, — бросил Хаято и потащил меня к одному из дворов. Зарулив во мгле ночной в крохотный грязный дворик, где под высоким тополем стояла одинокая, каким-то чудом еще не свергнутая в небытие хулиганами лавочка, мы с подрывником, протопав к ней, уселись на ее спинку, нагло затаптывая грязными подошвами седушку. Да чхать: кто вообще зимой на сидении сидит? Старушки? Ну, газетку положат — не проблема. Добрая я, да… Вот так вот мы с динамитным мальчиком и сидели, загрязняя общественную собственность и начиная подмерзать. Вот, надо было наши тулупчики рабочие надевать! А то все «мода, стиль»… Китайский ширпотреб, а не мода! Тонкий и холодный… — Я расстроился, — прервал, наконец, затянувшееся молчание Хаято. Спасибо, КЭП! А то я не доперла! — Из-за чего? — осторожно спросила я, глядя на снег. — Ну… — он явно не хотел этого говорить, но всё же сказал: — Гуси те, придурочные, правы были. Я тебя и правда считаю другом. Несмотря на то, что ты женщина. Ну, ты просто аномальная женщина! — а, ну да, я ж еще и виновата. Зашибись, позиция. Шовинизм рулит и бибикает! — Я, если честно, надеялся, что вас с сестрами к нам отправят. И я смогу продолжить общение. Моего увлечения сверхъестественным никто не разделяет из знакомых, а такого, чтобы мое хамство переносили с наплевательством, да еще и сами в ответ хамили, а я из-за этого динамит не доставал, еще не бывало. Все либо молча терпят, либо драка начинается. Короче говоря, ты мой друг. И я не хочу тебя потерять. Ну чего вас с Франом не могут к нам отправить? Пусть ты бы в Италии жила, но мы бы хоть созванивались. А то… это грустно. Я тяжело вдохнула, понимая, что курильщик прав и это не только грустно, но и больно, и, осторожно взяв его за руку, тихо сказала: — Самой паршиво, Хаято. Но знаешь, тот психанутый шинигами со своим божеством японского розлива был прав: всё, что нас не ломает, делает нас сильнее. Ты найдешь еще того, кто тебя вытерпит и будет ставить тебя на место, а ты будешь в ответ ставить на место его, но словами, а не взрывами. — Вот спасибо! — сжав мою ладонь, рассмеялся парень, причем совсем не обидевшись, а как-то очень мирно и даже согласно со мной. — Это что за будущее ты мне тут пожелала? Нет бы сказала: «Найди верных друзей, понимающих, которых сможешь принять, как равных!» — а то: «Найдешь того, кто тебя вытерпит»! Точно глупая женщина! — Не глупее некоторых, над моей глупостью ржущих, — съязвила я и была скинута с лавочки волшебным пенделем. А точнее, наш Джудайме-фил (ну, хорошо хоть не «зоофил», как Катькиного женишка Граф обозвал) вскочил на ноги, не спрыгивая со скамейки, и угрожающе на меня двинулся. Я взвизгнула и ломанулась прочь от заржавшего, как лошадь Пржевальского, динамитного маньяка, а он погнался за мной по пустынным улицам ночного города. Идиоты, да. Ну и что? Кому какое дело? «Спящим в Сиэтле», что в окрестных домах жили? Да мне как-то параллельно, если честно. Нам было грустно и весело одновременно, мы прощались, но обещали всегда помнить друг друга, а потому мы смеялись и не очень быстро бежали по улицам, пугая котов, ворон и жителей моим хохотом и периодическими воплями Хаято: «Стой, глупая женщина!» или «Поймаю — не обрадуешься!» Он был ранен, а потому я бежала довольно медленно, но он явно не горел желанием меня поймать, потому как, возжелай он этого, наплевал бы на собственную боль, он ведь упертый — жуть! А может, еще и мазохист, кто ж его знает… Каким-то странным образом ноги сами привели меня к дому, где располагалась хата Дуняши, и, подрулив к подъезду, я резко нахмурилась. — Хочешь узнать что-нибудь о том парне? — тихо спросил Гокудера, подходя ко мне. Я кивнула, а он, взяв меня за руку, четко сказал: — Я с тобой. И только попробуй сказать «нет» — всё равно поднимусь следом! — И не собиралась, — фыркнула я и открыла железную дверь с кодовым замком, благо отлично знала шифр. Катран встретил нас трауром и гробовой тишиной: Дуняша была одна, ни катал, ни клиентов не было. Просто потому, что на нас обрушилась беда. И именно здесь я почувствовала всю ее тяжесть, ведь вплоть до этого момента надеялась на чудо. Но чуда не произошло. Валет умер… Умер. Исчез. Был стерт с лица земли! Его ранили прошлым вечером в драке, а утром нашли в канаве. До меня не могли дозвониться, потому что перед боем я отключила мобильный, а совсем недавно, на закате, Валет скончался. Остановилось сердце. Вот так просто. Словно и не билось никогда. Мы помянули друга вместе с Гокудерой, которого Дуняша приняла безразлично и безэмоционально — не до гостеприимства сейчас было, но напиваться в стельку я не стала. Да и подругу от этого отговорила. Когда Хаято ушел спать, мы с женщиной обнялись и расплакались. А затем выпили еще «по одной» и отправились на боковую. Сил уже не было ни на что. Я не винила Франа в смерти друга — он был тут абсолютно ни при чем, и надеялась, что он и сам себя винить не станет. Но осознание того, что человек, который меня любил и много лет был моим верным другом, погиб, рвало душу на части. Только здесь, на катране, услышав слова: «Валета больше нет», — из уст лучшей и единственной подруги, я, наконец, поняла, что всё это — реальность. Жестокая и беспощадная. И что «волшебник в голубом вертолете» не прилетел. Не махнул волшебной палочкой и не заставил свечу жизни моего друга снова вспыхнуть. Всю ночь я ворочалась под боком храпевшей подруги и думала о том, что жизнь до безобразия несправедливая штука и убивает лучших из нас слишком рано, а заснуть я смогла лишь под утро и встала часов в девять. Весь день Хаято помогал мне и Дуняше, очень радушно принявшей его, после того, как успокоилась и выспалась, заниматься организацией похорон, ведь у Валета не было родных. Когда же часы показали, что близится время посещений, мы дуэтом ломанулись в больницу — к нашим особо травмированным, где (спасибо тамошней аптеке) заодно купили все лекарства, что выписали врачи «скорых» нашим не до «состояния не стояния» раненным, отказавшимся от госпитализации. На пятичасовом автобусе мы с Хаято вернулись домой, и я тепло поблагодарила его за помощь, а он усмехнулся и ответил: «Друзья должны поддерживать друг друга в сложную минуту, разве нет?» Я была ему очень благодарна, а он, наконец, пришел в норму и, хоть и продолжал немного грустить, взял курс на то, чтобы пересмотреть свою позицию относительно того, что абсолютно все женщины — идиотки. Он даже мне по секрету поведал, что мои сестры не совсем уж никчемные женщины, и он даже, возможно, смог бы с ними нормально общаться, а значит, наверняка где-то были и еще подобные индивидуумы. А еще он заявил, что, возможно, когда-нибудь найдет себе миссис Гокудеру, чему я была несказанно рада. К тому же, он твердо решил, что не будет судить о людях поверхностно, а это значило, что он найдет-таки тех, кто сможет «вытерпеть его хамство и хамить в ответ». Дом нас встретил болезной мафией, снующей туда-сюда Катькой, до безобразия похожей на курицу наседку и носившейся от одного пострадавшего от действий злобных трупаков к другому, а также Ленкой, сконцентрировавшейся только на двух эксплуататорах, которых ей, думаю, хватало с лихвой. Наш больной (на всю голову) Принц капризничал по-монаршьи — с размахом. Равно как и болел, кстати: он развалился на койке моей сестры и наотрез отказывался из нее выметаться, как я ни пыталась его спровадить, шишишикая и говоря, что «имеет право спать в постели своей невесты». Так бы и дала ему в лоб с разворота сковородкой чугунной! Да нельзя было — лежачего не бьют… Короче говоря, Ленуська шуршала, как электровеник: то готовила Принцу суп-пюре, заказанный этой Монаршьей Наглостью, то читала ему вслух книги по оккультизму, то приносила лекарства и колола ему в вену (а вот в пятую точку наш маньяк себя сам ширял — это мне Ленуська поведала. Молодец, уважаю, нечего невинных девушек своей царственной филейной частью соблазнять!), то укутывала его в одеяла, если Высочеству вдруг становилось жарко, и оно из них выпутывалось (наверное, это была ее мелкая «мстя» за эксплуатацию рабского труда в ее лице), а то и вовсе таскала этой наглой роже чай с печеньками в постель. И вся эта канитель периодически прерывалась воплем из другого крыла здания, отчетливо слышным на весь дом: «Врой! Лена! Ко мне!» Хорошо не «мусор» — исправился наш хамоватый капитан в этом вопросе, хотя это уже давно произошло — он Ленку сто лет как мусором не обзывал. А еще хорошо, что не «Бобик»! А то это его «ко мне» уж больно на приказ собаковода походило… Я ворчала, а Ленка, спотыкаясь, сломя голову неслась к болезной Акулке, то требовавшей принести ей очередную брошюру по оккультизму (он их прям заглатывал, право слово!), то чай, то лекарства, то просто заявлявшей: «Поговори со мной! Мне надоело просто так валяться в койке!» Вот так вот и поняла я, что Ленка влипла. А точнее, оказалась в рабстве у двух эгоцентричных, но явно ценящих ее мужиков, один из который ее стопудово до безобразия любил. У Ленуськи, что любопытно, подобное хамство со стороны этих эксплуататоров отторжения не вызывало, и я подумала, что впервые вижу, чтобы сестра о ком-то так фанатично заботилась, а потому решила махнуть на них рукой. Пусть сами разбираются, главное, Ленке это было в кайф. Она косплеит Катьку или просто мазохистка?.. Риторический вопрос. Я же проведала свою больную поняшу, совсем не наглую, а очень мирную, тихонько лежавшую в койке и читавшую Платона, никого никуда не гоняя. С полчасика я болтала с Дино, в процессе чего получила поздравления от всего сердца на тему: «Вот видишь, не хотела искать любовь, а нашла — разве не здорово?» Я подумала: «Ни фига не здорово, потому что я ему еще не призналась, и мне, блин, страшно, в натуре!» — и поспешила свалить на фиг (с Новым Годом, пардон, юморист один вспомнился). Оставив этого хитрого пегаса, превращенного судьбой-злодейкой в няшного болезного пони, я потопала на убой. А точнее, объясняться с Джессо. Неохота было, но куда ж деваться? Труба звала… Нет, я не боялась услышать от него слова: «Да, я вас предал, а потом и их заодно», — просто не хотела вспоминать тот жуткий момент, когда белую фигуру скрыло алое пламя… Подолбившись в дверь с изображением зефирного торта, я была одарена позволением войти и обнаружила Бьякурана, лежавшего в койке с бледной харей (хотя разве она была когда-то другой?) и не сходящей с губ улыбкой. — Поговорить бы, — вздохнула я, подруливая к укрытому до самого подбородка одеялом боссу Мельфиоре. — О моем предательстве? — хитро вопросила эта белая мерзость, и я, поморщившись, покачала головой и ответила: — Предательства не было. — Было, но не по отношению к вам, — выдал этот любитель риторики. — Слышь, Джессо, не страдай фигней! — возмутилась я и, подтащив кресло к левому краю койки, буквально рухнула в него. — Лучше колись, за фиг ты эту байду устроил? — Разве не понятно? — озадачился Зефирный монстр. — Чтобы подобраться к врагам. — На фига ты умер, идиотина! — не сдержалась я, чувствуя, что сердце сжалось от звука произнесенного страшного слова и жутких воспоминаний. — Чтобы победить, — мило улыбнулся этот выкидыш пьяной логики. — Дурдом, — резюмировала я, приходя в себя. — Я не собирался умирать, Маша-чан, — всё же соизволил пояснить этот хитрож… кхм. Как бы помягче сказать? А, во: хитромудрый интриган. — Хочешь, чтобы я пояснил? — Уж пожалуйста, — фыркнула я. — А то устроил мне нервотрепку… Знаешь, как я переживала, когда Савада огонечком-то жахнул?! — И всё же ты мне поверила, — вдруг распахнув глаза и пристально глядя на меня, без тени улыбки сказал Джессо. — Я это ценю. Ты думала, я предатель, но нашла в себе силы в меня поверить. — Ну да, мы ж друзья, — кивнула я, не отводя взгляд от глубоких, безумно мудрых глаз. — Тогда я поясню, — снова улыбнулся он и, наконец, одарил меня адекватной историей без выпендрежа. — Сначала я подумал, что надо просто получить задание и его выполнить. Но потом решил, что это будет скучно, да и неэффективно. В первый же день пребывания здесь, взломав твой компьютер и выяснив, что к чему на ферме, я нашел всю доступную информацию на Шалиных и решил немного поиграть. Тогда все мы думали, что нас прислали к вам ради помощи в делах фермы, а потому я решил внедриться к вашему врагу и развалить его бизнес изнутри. Я люблю играть, а интрига — это та же игра, только не шутер, а пошаговая стратегия, а они куда интереснее! Вот только Шалины оказались связаны с Графом, и мои планы изменились. Они предложили мне договор, по которому я должен был следовать указаниям Владыки и помогать им, а за это меня бы отправили домой без выполнения контракта. Понимаешь ли, Маша-чан, я очень хочу вернуться к Юни-чан, к Ирие-кун, к моим товарищам… в свой мир. Но я понимал, что задания — это явно не всё, ради чего нас сюда прислали. И я решил, что помогу Вонголе, моим союзникам, несколько иначе — не развалом бизнеса Шалиных, а подобравшись к главному врагу, выяснив, чего он добивается. Ну а ради этого можно было и ферме немного навредить. Вся эта глупость с Крапивиным была нужна лишь чтобы вас с сестрами дезорганизовать, но я планомерно пытался улучшить состояние дел на ферме, чтобы большого шока у вас это не вызвало. Также я поставлял Шалиным некоторую информацию, которую, конечно же, тщательно отбирал и разбавлял дезинформацией. Я не знал, что они шинигами, но, как оказалось в результате, им были неизвестны данные из Книги Судеб, так что это всё было не зря. Мне удалось выяснить, что грядет бой, что камень Владыка забрал для того, чтобы проход не открылся раньше времени, а еще что Мукуро-кун последовал моему примеру, правда, это была лишь догадка, верить я ему не мог. Но этот глупый мальчик имел неосторожность влюбиться, и я решил, что могу скоординировать свои действия в бою с ним, потому как вряд ли он подставил бы твою сестру. В вечер перед боем мы разработали небольшой план по передаче мне трезубца, которым я должен был оцарапать одного из братьев Шалиных, однако я также просчитал вариант того, что Мукуро-кун меня предаст, и у меня было несколько запасных вариантов действий. Впрочем, всё прошло на удивление гладко за исключением того, что я умер, — он так спокойно это сказал, что мне аж жутко стало… Есть ли вообще предел его силе воли?.. — По моим расчетам, я должен был отвлекать Тсуну-кун до тех пор, пока Мукуро-кун не вступит в игру — то есть, пока он не захватит тело одного из врагов. Я не собирался наносить Десятому Вонголе серьезных ранений, но бой должен был выглядеть правдоподобно, потому как и я, и Мукуро-кун считали, что Граф может и не рассказать Владыке о наших планах — сочтет, что так будет веселее. Я вывел Тсуну-кун из-под линии атаки братьев Шалиных, которые, по их законам, видимо, не имели права находиться выше Владыки. Отвел его в сторону — подальше, чтобы его не ранили серьезно. Вот только его интуиция была заглушена Владыкой, и потому он решил, что я и впрямь вас предал. Он дрался на полную, я же в атаках сдерживался, все силы направляя в оборону. Если честно, я рассчитывал, что «белые аплодисменты» всё же защитят меня от его Х-баннера, но, похоже, со времени нашего боя в будущем Тсуна-кун стал намного сильнее — он ведь даже сумел пробить защиту божества! И в результате я умер в третий раз. Неприятно довольно-таки сгорать. Хотя быть разорванным демонами еще неприятнее, — я вздрогнула, а Джессо, всё с той же улыбкой, но распахнув глаза, в которых застыла боль, сказал: — Странно, но когда я умер и оказался в своем мире, я не был рад. Я сказал правду тогда: я не играл, я понял, что хочу просто жить. Но когда я ожил, мне вдруг стало как-то очень грустно оттого, что Тсуна-кун и остальные поверили в мое предательство. А ведь я не раз доказывал им, что мне можно верить. Например, в бою с демонами я отвлек двух церберов на себя, и тем самым спас Ламбо-куна, которому удалось выжить. Просто буквально через несколько минут после моей смерти, как рассказывал Граф, демонов сковали их смотрители. И потому маленькая Коровка-кун выжил. Я не знал, что будет шанс возродиться, но закрыл собой одного из Вонголы. И всё равно мои товарищи решили, что я их предал. Это было несколько обидно, потому что когда тебе не доверяют — это бодрит, а когда линчуют как предателя — это… больно, — улыбка исчезла с губ Джессо. Передо мной лежал печальный, мудрый, израненный жизнью человек, чья душа была вся в шрамах и постоянно кровоточила. Человек, переживший столько, что казался стариком, и сейчас его пепельно-белый цвет волос казался мне абсолютно понятным и уместным. Он отражал возраст души Бьякурана Джессо, познавшего жизнь, смерть, предательство, понявшего самого себя и постигшего высшую мудрость — умение прощать… — Это было больно, но я подумал, что сделал всё, что мог: я ведь поделился с Мукуро-кун своими знаниями о Владыке. Дальше дело было за ним. Но меня вдруг вернули обратно и сказали, что ты, Маша-чан, об этом попросила. Я был рад, потому что понял: ты поверила в меня и приняла со всеми моими достоинствами и недостатками, но я продолжил играть свою роль, ведь главное было — победить врага. А еще я понял, что раз меня всё же вернули, значит, Вонгола на это согласилась. А это, в свою очередь, значило, что Тсуна-кун благодаря тебе тоже решил в меня поверить. И это было даже немного… приятно. Поэтому я бы хотел сказать тебе «спасибо» за то, что приняла меня и сумела прогнать сомнения. Благодаря этому я смог помочь товарищам. А еще смог найти еще одного хорошего друга. Думаю, Юни-чан бы с тобой поладила. Вы совсем разные, но кое в чем похожи. В вашей доброте и вере в людей. — Спасибо, — пробормотала я. — Ты не заслужил того, чтобы в тебе сомневались. — О нет, пусть сомневаются! — вновь разулыбался Бьякуран и сощурился. — Это бодрит! Но я больше не хочу умирать и, конечно же, не хочу больше быть обвиненным в предательстве. — Теперь-то Вонгола тебя точно ни в чем не обвинит, — улыбнулась я, а Джессо выудил лапки, лишенные рубашки, но щедро одаренные бинтами, из-под одеяла и, взяв меня за руку, распахнул глаза. — Будем друзьями, Маша-чан, — с улыбкой, но не хитрющей, а доброй и мудрой, сказал он. — Будем, — кивнула я и сжала его ладонь. Поймав в фиолетовых глазах нотку облегчения и радости, я тепло улыбнулась, а Джессо вдруг заявил: — Кстати, у меня для тебя подарок. — Какой? — опешив, полюбопытствовала наглая и меркантильная я. — На ваших лошадей совершались нападения, но выяснить, кто за этим стоит, вы не могли, сначала подозревая Шалиных, а затем столкнувшись с отсутствием улик, — с хитрющей улыбочкой пояснил Бьякуран (которого мне после прочтения Наруто временами хочется назвать «Бьякуган» — дурдом на выезде. Да-да, я не только на сёдзё подсела, а вообще на эти японские картинки! Классные картинки… Совсем дурдом, блин!). — Я же сумел это выяснить, потому что поначалу улики были, но я их потом ликвидировал. Шалины, равно как и вообще шинигами, тут ни при чем, а виновата во всем вечная соперница Кати-чан в конкуре, вот уже два года подряд из-за твоей сестры занимающая второе место. — Ох… — так, я зацензурю всё то, что я вещала дальше, вскочив и начав орать, как потерпевшая, коей, собственно, я и была — мои же лошади страдали! Жаргон перемежался кое с чем покрепче, хотя я обычно матом не ругаюсь, а возмущению моему не было предела. Какая-то мымра пучеглазая ради того, чтоб Катьку с Торром победить, хотела этого самого Торра в могилу свести?! Да как она могла?! Ах, она… Нет, успокойся, Маша, успокойся. Нефиг из-за падали расходиться! Наконец я сумела собраться и относительно подуспокоиться, так что рухнула в кресло, надувшись, как мышь на крупу. — Волноваться больше не о чем, — как ни в чем не бывало заявил Джессо, тихо-мирно выслушавший все мои излияния и продолжавший лыбиться так, словно я только что и не косплеила зека-сапожника своим словесным… кхм. Рогом изобилия, да. — В смысле? — хмуро спросила я, теребя край свитера. — В прямом, — утекла от ответа наша молочная реченька, но тут же к нему вернулась: — Я нашел эту девушку, как только предотвратил вредительство. Тогда Торнадо подсыпали в кормушку стекло, и я сразу подумал, что Шалины бы на это не пошли — не тот склад ума и характер. Я слишком хорошо понял их натуру за время нашего общения — они не способны на низость. Потому начал расследование, нашел ту девушку и сделал очень убедительное внушение. Она больше не опасна. Но она в порядке: я ее не тронул… Только припугнул. А затем уничтожил, а точнее, припрятал все доказательства ее вины, чтобы остальные не смогли докопаться до истины. — А зачем их прятать было? Почему ты молчал и ничего не рассказал? — поморщилась я, не врубаясь в ситуацию, но и не ожидая подвоха. — Потому что ты, Маша-чан, не стремилась улучшать систему безопасности, — пнул меня по больному этот интриган. — И я подумал, что если ты будешь волноваться за лошадей, то быстрее примешь мою помощь. А систему безопасности срочно надо было менять — на всякий случай. — Спасибо, — пробормотала я, чувствуя огромное уважение к этому человеку, помогавшему друзьям скрытно, незаметно, ничего не прося взамен, и которого все эти друзья, включая меня, подозревали в измене Родине… — И прости меня, дуру. За всё. — Ничего, — улыбнулся Бьякуран. — Для того ведь и нужны друзья — чтобы помогать в тяжелой ситуации. А на обвинения я не обижаюсь. Это слишком глупо. — Хороший ты. — Кто знает. — Я знаю, — уверенно ответила я. На секунду в мгновенно распахнувшихся глазах Джессо я увидела радость, а затем он вновь сощурился и, тут же состроив хитрую рожицу, заявил: — Тогда, быть может, ты не откажешь своему другу в небольшой помощи? — В какой? — озадачилась я, предчувствуя подвох. — Мне бы надо сменить повязку, да и лекарства, раз уж ты здесь, уже куплены, и мне не мешало бы их выпить. — Ладно, помогу страждущему народонаселению, — хмыкнула я и поднялась. — Захвати чаю, если тебе не трудно, — всё с той же милой лыбой повелел Джессо. — Да, и раз уж ты идешь на кухню, может быть, захватишь чего-то съестного? А то маковой росинки во рту с утра не было. Надеюсь, я не ошибся с идиомой? «С идиомой — нет, с рабыней — да!» — возмущенно подумала я, но решила сжалиться над этим полу-альбиносом с фиалковыми глазами и ответила: — Фиг с тобой, эксплуататор. Кашку приготовлю рисовую. Молочную. Тебе по цвету подойдет. — Было бы замечательно, — ответил Джессо. — Но больному организму необходим белок, а бифштекс с кровью его восполнит как нельзя лучше. — Н-да? Ну ладно, попытаюсь, — сдалась на милость победителя я и потопала на выход. — И захвати какую-нибудь книжечку, если не трудно, а то у меня уже скоро голова болеть начнет от ничегонеделания, — донеслось мне вслед. — А не охамел ли ты? — возмутилась я в дверях. — Детектив желательно, — ни к селу ни к городу с ехидной лыбой ответила эта седая мерзость, умудренная жизненным опытом и умением манипулировать другими. Я аж задохнулась от возмущения и не знала, что ответить — просто стояла с открытым ртом, выбирая эпитет поточнее да поцензурнее. Но мысли мои сбили слова той самой болезной гадости, что вогнала меня в дикий афиг: — Маша-чан, зима на дворе, а ты дверь открыла и сквозняк устраиваешь. Я ведь без рубашки, ты же не хочешь наградить меня осложнениями и спровадить своего друга домой раньше времени? Если честно, я заржала. Ну не могу я обижаться, когда вот так запросто меня другом называют и лыбу такую милашную давят — хитрую, но совсем не злую. Дура, да. Используют меня. Ну и начхать, потому что этой гадости моя помощь всё же была нужна, и она хотела, чтобы я ей ее оказала. Вот только попросить по-человечески Джессо западло было, и он просто-напросто решил меня заэксплуатировать. — Ну ты и гад! — беззлобно заявила я, отсмеявшись и вытирая выступившие на глазах от смеха слезы. — Жди уж, «будет тебе и ванна, будет тебе и кофе, будет тебе и какава с чаем!» Процитировав «Бриллиантовую руку», я свалила на фиг, а точнее, в коридор, а вслед мне донеслось довольное: — Куда же я денусь? И впрямь, куда? Хе-хе. Я помчала вниз, а мимо меня проскакала Ленка, тащившая своему ленивому Принцу испеченные ею же меренги. О, а Джессо их очень любит. Мне, что ль, тоже испечь?.. А? Чего?.. Чего?! Да блин!!! Что за муть?! Я вступила в ряды этих мазохисток с пунктиком заботы о ближнем и фанатизмом от подчиненного положения?! С фига ль меня этот бледнолицый инквизитор, тогу ему римскую в качестве ночнушки, в рабство взял?! Злясь на весь белый (особенно белый, да-да) свет, я ломанулась на кухню и начала в усиленном темпе ваять кашу и бифштекс, параллельно с этим придумывая сотню способов затроллить нашу бледную поганку с пунктиком на мировом господстве. Так, а где там у нас сахар? Без него меренги не сварганить…