Спасите, мафия!

«Ничего нельзя любить, кроме вечности, и нельзя любить никакой любовью, кроме вечной любви». (Николай Александрович Бердяев) Дни потекли вяло, нудно и уныло. Мафия постепенно шла на поправку, Рёхей-сан и Тсуна-сан свалили из больницы, а Скуало уже носился по дому, как электровеник, преследуя мою младшенькую сеструху, которая продолжала исполнять капризы болеющего монаршьего нахала, явно тащившегося, как шланг по газону, от того простого факта, что о нем кто-то заботится не как о принце, а как о человеке. Вот потому Бельфегорина полосатая и продолжала, хоть и активно шла на поправку, юзать Ленку в качестве горничной, сиделки и компаньонки, а Суперби, которому откровенно не фиг делать было, мотался за ней, когда готесса наша покидала берлогу своего демонического принца, и обсуждал с ней варианты того, что из себя представляет портал, мир Мейфу, и что за вопрос должны были задать страждущие. Им казалось, что мы должны понять, почему нам присвоили те самые символы, и сформулировать это, то бишь спросить у самого себя: «Чем я подхожу этому символу?» — и дать ответ. Я понятия не имела ничего о символике и потому прочла про Ом, крест Бригид и символ Розенкрейцеров, но так и не вникла, с чего все решили, будто мне подходил первый звук вселенной. Нет, Франу-то он как раз подходил, иллюзионист ведь — само спокойствие, а вот мне… Ну да ладно, это были мелочи (пока мелочи), потому как я всё еще не объяснилась с иллюзионистом и это пугало куда больше! Кстати, о птичках. Каждый день я навещала Франа в больнице, но ни разу мы не заговорили о том, что чувствовали, хотя порой я ловила его полные тоски взгляды и чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не решается. Да и попробуй решись, когда лежал он в общей палате на шесть человек, причем все его соседи постоянно нас сватали, а в коридоре был проходной двор. На улицу же выходить больным не разрешали, и нам просто негде было поговорить. Когда его выписали, а произошло это примерно через неделю после его попадания в карцер, пардон, в больницу (строгого режима, блин! Даже погулять нельзя…), а точнее, тринадцатого декабря, в пятницу, я забрала его домой на своем жигулёнке. Пока иллюзионист отмокал в ванной и отсыпался на нормальной кровати без звукового сопровождения в виде жуткого храпа и истерик дедуси в маразме, я умудрилась напечь пирогов, и в результате вечером мы закатили пир. К слову сказать, я все эти дни усердно училась готовить, как и Ленка, и неплохо в этом поднаторела, так что пироги получились знатные и нареканий у народа не вызвали. И только наш помешанный на традициях глава разведки всего мира жевал свои овощи в кляре. Чем они лучше пирога с капустой?! Не понимаю, хоть убейте… Короче говоря, Фран опять всех троллил, и, казалось бы, ничего не изменилось, но как только меня начинало «заносить», он умудрялся выровнять ситуацию, причем как — я и сама понять не могла. Катька даже сказала, что Фран — Серый Кардинал (хорошо хоть не из Икэбукуро! Пардон, я подфанатела с «Дюрарары») и пользуется ее же методами, но это я и так понимала, а вот чего я понять не могла, так это того, как парню удается так ловко меня в моей неправоте убедить, что мне даже не обидно от этого… Раньше ведь он только наедине мне мозги вправлял, а теперь и при всем честном народе начал, и это, если честно, должно было раздражать: я ж ненавижу, когда меня титула правителя фермы лишают! Но на Франа я почему-то не обижалась… А теперь о главном… В день выписки иллюзиониста я решила-таки с ним поговорить, но Фран меня опередил, самолично зарулив в мою комнату. Кстати, одет он был лишь в брюки и черную рубашку, а куртки Варии не было и в помине, что для него было нонсенсом, и я эту самую черную рубашечку видела впервые. Опершись спиной о дверь, Фран спросил: — Поговорим? По его тону я поняла, что разговор будет крайне серьезный и сразу напряглась, но иллюзионист, подойдя к кровати, на которой я сидела, улыбнулся и сказал, абсолютно не растягивая слова, а как-то очень по-взрослому, тихо и спокойно: — Ничего ужасного я не скажу. Плохого, думаю, тоже. Всё в мире относительно, но не думаю, что тебе будет неприятно. По крайней мере, надеюсь на это. Я присяду? Я кивнула, а Фран, забравшись с ногами на мою кровать, сел слева от меня лицом к изголовью и, глядя мне в глаза, тихо сказал: — Знаю, тебе нравилось видеть во мне брата, и я думал, что мне хватит этой роли, поскольку на большее не рассчитывал. Ты ведь считала меня ребенком, и я подыгрывал тебе, чтобы ты от меня не отдалилась. Глупо, знаю, но у меня никогда не было друзей, ты стала первым человеком, вынесшим всю мою язвительность и сумевшим пробиться под мой защитный панцирь. Потому я боялся потерять тебя. Сначала я вел себя с тобой как со всеми, и ты решила, что я просто ребенок, и предложила мне стать твоим братом. Я согласился, потому что тогда видел в тебе лишь друга, а когда понял, что это нечто большее, было уже поздно. Я думал, что ты всё еще неравнодушна к человеку, спасшему тебя, и мне казалось, что надеяться мне не на что, а привилегия родственника — всегда быть рядом, и я думал, что мне этого хватит, потому не решился показать тебе, что могу быть другим. Вот только когда ты рассмеялась, сказав, что я лишь ребенок и «ничего тебе не сделаю», меня это задело и я сорвался. Прости. — Ты прости, — пробормотала я, но Фран приложил палец к своим губам, призывая меня к молчанию, и я послушалась, а он продолжил: — Не думал, если честно, что тебя так заденет тот мой поступок, что ты пересмотришь свое отношение ко мне. А когда ты встретила Маэстро, у меня и вовсе сердце оборвалось. Но его слова дали мне надежду, и я решил, что если выживу, больше не буду скрывать от тебя правду, даже если это положит конец всему. Потому что мне важнее всего знать, что ты счастлива — остальное второстепенно, и если тем, о ком говорил Маэстро, был кто-то другой, я буду рад за вас. Но молчать даже в этом случае я больше не собирался, потому что подумал, что умереть, не открыв тебе свое сердце, я бы не хотел. Но я ничего не сказал, даже когда меня ранили, потому что только мысль о том, что я должен сказать тебе о своих чувствах и непременно зажечь Пламя, если хочу иметь хоть тень надежды на то, чтобы быть с тобой, давали мне силы не упасть… — Фран вдруг тяжело вздохнул, поморщился и, слегка покачав головой, сказал: — Прости, мне как-то непривычно говорить такие длинные речи, хоть я ее всё это время составлял в больнице, и хоть там еще много всякого должно было быть… Так что я, пожалуй, просто скажу главное, что хотел, а дальше решай сама. Я тебя люблю, но не очень понимаю, каково это — жить с тем, кого любишь. Хоть я и могу быть заботливым, проявляю это редко, да и вообще я язва моровая. — Знаю, — улыбнулась я, чувствуя, что сердце готово из груди выпрыгнуть от счастья. — Но я тебя и таким люблю. Прости, что столько времени тупила. — Прощаю, — улыбнулся иллюзионист, и в глазах его, до того полных беспокойства и безумного напряжения, появились радость и облегчение. — Столько времени прощал, неужели сейчас не прощу? — Ехидна, — рассмеялась я, отвесив парню щелбан. — И не спорю, — пожал плечами он и подполз ко мне. Как-то странно-заботливо и очень нежно заправив мне за ухо выбившуюся прядь, он притянул меня к себе и осторожно обнял, а я уткнулась носом в его шею и, закрыв глаза, вцепилась в черную форменную рубашку Варии. Он нежно гладил меня по волосам и молчал, а я наслаждалась небывалым ощущением покоя и умиротворения, коего не испытывала, наверное, никогда в жизни. Минут через пять парень отстранился, и я пробормотала: — Фран, ты мой личный нейролептик. — Ну, это же хорошо, — усмехнулся он. — А то ты слишком буйная. Зато я слишком апатичный, и ты мой личный катализатор. — Это да, — хмыкнула я и, чмокнув парня в щеку, обняла его, положив голову иллюзионисту на плечо. Фран едва заметно покраснел, и мне в голову закрались смутные сомнения, отчего-то больно ударившие по моей совести. Я, искоса глядя на парня, провела кончиками пальцев по его губам, и он вздрогнул, а я уткнулась лбом в его плечо и чуть не застонала от чувства собственной никчемности и… порочности? Наверное, так, потому что, когда я встречалась с Маэстро, мы жили, как муж с женой со всеми вытекающими, а Фран, похоже, и впрямь был для меня слишком чистым… Я вдруг почувствовала себя грязной, запятнанной, ущербной… Захотелось сбежать на край света и никогда больше не смотреть этому ангелу в глаза… Вот только Фран мою реакцию истолковал по-своему и, отстранившись, пробормотал: — Поняла, да? Я не подпускал к себе никого, а чтобы Луссурия не язвил, говорил, что ухожу к женщинам, на деле просто уходя на прогулку. Я ведь… Без любви это глупо, так что думай, что хочешь, но я не жалею. — Прости, — пробормотала я, сгорая со стыда, отползла от парня к изголовью кровати и, обняв колени руками, прижалась к ним лбом. — Мне так стыдно, прости меня… Я такая дура… такая дура… Хотелось плакать, выть и биться головой о стену, но было поздно: изменить собственное прошлое я не могла. А жаль. Повисла тишина, я кусала губы и пыталась подавить слезы, подступавшие к горлу, и ощущение собственной никчемности, а затем Фран вдруг осторожно начал гладить меня по голове и, сев рядом со мной, прошептал: — Не страшно. Я ведь понял это, когда ты рассказала о Маэстро. Я не совсем идиот, хотя иногда бывает — вот сейчас, например… Не вини себя. Ты его любила, так что я понимаю, хоть и обидно немного. Я ведь собственник жуткий. Но этот собственник сейчас ехидно усмехается, думая о том, что в того гражданина ты была просто влюблена, а меня любишь. Разве чувства не важнее? К тому же, теперь ты моя, и я никогда никому тебя не отдам, разве этого мало? — Мне так стыдно, — пробормотала я, чувствуя просто невероятную благодарность к Франу за его понимание и доброту. — Ну… будем прагматиками, — отозвался парень. — Я стеснительный, а ты нет, будешь катализатором и здесь. Хватит кукситься. Если ты о себе плохого мнения, это не так уж и важно, потому что я никогда не изменю своего мнения о тебе — абсолютно положительного, за исключением, правда, твоих умственных способностей в моменты, когда ты неоправданно себя винишь. Не изменю, что бы ни случилось — ни хорошую часть этого мнения, ни плохую, разве что если ты возьмешь себя в руки и перестанешь заниматься ненужным самоедством. Я тебя простил? Простил. А ты ведь не настолько Нарцисс, чтобы считать, что в данном вопросе твое мнение решающее, правда? — Угу, — пробормотала я и, шмыгнув носом, прижалась к парню. Вот всегда он так — выворачивает всё с ног на голову и убеждает меня в том, что ему надо, при этом умудряясь спасти меня из мною же расставленных капканов… Точно Серый Кардинал! Но такой хороший… — Ну наконец-то, — усмехнулся он. — Вот теперь мнение исключительно положительное. Кстати, ты пироги стала печь не хуже сестры. Тренировалась? — Язва! — фыркнула я и, стукнув парня по лбу — для проформы, рассмеялась. — Ну почему же? — глубокомысленно изрек он. — Мне приятно. Значит, ты обо мне заботишься и хочешь стать хозяйственной женой… — Женой? — перебила я Франа, удивленно распахнув глаза, резко отстранившись и уставившись на него растерянным взглядом. — А ты против? — вскинул бровь он. — Я вроде бы как планирую тут остаться, разве это не намекает так прозрачно на то, что отношения нам стоит узаконить? — Ты… ты… — я аж задохнулась от возмущения и радости одновременно, а затем рассмеялась и, уронив голову ему на плечо, простонала: — Фран! Ты испортил мою мечту о том, как мне делают предложение по всем правилам! Редиска! — Ах, какой я нехороший, — притворно-печально протянул он, и я вдруг почувствовала, что кровать качается. Вздрогнув от неожиданности, я открыла глаза и, обернувшись, обомлела. Мы сидели в гондоле, устланной мягкими алыми подушками, и плыли по ночному каналу Венеции. В воздухе звенела приятная ненавязчивая мелодия, а по обеим сторонам канала прогуливались люди в масках и мрачных карнавальных костюмах с факелами в руках. В каждом окне старинных двухэтажных домов сияли свечи, а над каналом были развешены фонари, привязанные к натянутым между домами веревкам. Нашей гондолой с багровыми бархатными подушками никто не управлял, но она ровно и неспешно плыла точно по центру канала, на котором больше не было ни единой лодки. — Фран… — прошептала я, восторженно глядя на это великолепие. — Как ты узнал, что я всегда мечтала побывать в Венеции на карнавале?.. — Я внимательный, — ответил парень, обнимая меня со спины. — Видел на сундуке сувениры из Венеции, стоявшие обособлено, на полках — книги об этом городе. Да и ты как-то упоминала, что любишь карнавалы, но бразильские слишком помпезные и яркие. Вот результат. — Спасибо, — пробормотала я. — Это еще не всё, ты на себя-то посмотри, — посоветовал парень, и я, окинув себя взглядом, буквально застыла с открытым ртом: на мне было серебристое средневековое бальное платье с юбкой-колоколом, корсетом, расшитым жемчугом, и прикрепленным к плечам со спины черным плащом. Фран же, как оказалось, был одет в черный камзол, расшитый серебряной нитью, и средневековые обтягивающие лосины, а на голове его красовалась черная шляпа с круглым верхом и узкими мягкими полями, отдаленно напоминавшая берет и, как мне помнится, называвшаяся калоттой, украшенная серебристой брошью с огромным белым страусиным пером. — Ох ты ж ёёё… — протянула я восхищенно, а иллюзионист усмехнулся и расшифровал: — У тебя нет слов, но ты в восхищении. — Угу, — кивнула я, косплея филина от нехватки словарного запаса, ибо эмоций было через край, а на жаргоне всего, что хотелось сказать, не скажешь. — Это хорошо, — улыбнулся Фран и, поймав мою правую руку, спросил: — Я слегка поторопил события, забывшись, но теперь хочу исправить ситуацию. Ты выйдешь за меня замуж? — Конечно! — прошептала я, хотя хотелось кричать об этом на всю вселенную. — Не волнуйся, нас не линчуют, если ты немного пошумишь, — подмигнул мне парень, и я повисла у него на шее, возопив на всю Венецию: — Фран, я так рада! Музыка сменилась с торжественной на романтическую, иллюзионист, беззвучно рассмеявшись, обнял меня и, вновь поймав мою правую руку, осторожно поцеловал тыльную сторону моей ладони. Я буквально растекалась булькающей от удовольствия лужицей, но когда он ненавязчиво заставил меня посмотреть на руку, поднеся ее к своему сердцу, я от счастья чуть в реку не упала, причем в прямом смысле, потому как я вскочила, и лодка опасливо покачнулась, но всё же чудом устояла, и Фран, схватив меня за талию, заставил сесть. Я не могла налюбоваться надетым на мой безымянный палец простеньким, но очень изящным золотым колечком с фианитом (ну не мог же это быть бриллиант, правда? Блин, я такой прагматик — о минералах разглагольствую…) и улыбалась, как ребенок, который попал в сказку. — Фран, это чудо, — прошептала я. — Всё может быть, — туманно ответил Хранитель Тумана, и я крепко его обняла. Парень поморщился, и я ослабила хватку, затараторив извинения, но он лишь улыбнулся и покачал головой, а я осторожно поймала его лицо ладонями и, заглянув в глубокие малахитовые глаза, тихо спросила: — Можно? Фран не ответил — он приблизился к моим губам своими и, закрыв глаза, осторожно и несмело поцеловал меня. Я не заметила, как тоже закрыла глаза, нежно целуя иллюзиониста и наслаждаясь каждой секундой незабываемых ощущений. В этот миг я поняла, чем отличается поцелуй мужчины, который тебе нравится, от поцелуя того, кого ты на самом деле любишь, и вновь подумала, что была просто идиоткой… Ладони Франа скользили по моей спине, а губы неумело, но безумно ласково целовали мои собственные. Наконец, парень отстранился, и я, с сожалением открыв глаза, увидела, что мы вновь были в нашей комнате, а ночная Венеция исчезла. — Прости, — смущенно пробормотал фокусник. — Не сумел удержать иллюзию. — Это же здорово, — улыбнулась я, обнимая его. — Потому что это значит, что тебе было хорошо. — Инцест процветает, — привычным мне ехидно-апатичным тоном протянул Фран, и я, на секунду замешкавшись, рассмеялась, а затем стукнула его по голове подушкой. Фран не обиделся — он просто улегся на эту самую подушку, сложил лапки на груди и, закрыв глаза, заявил: — Я умер, прошу в моей смерти винить гражданку Убийцу Подушковну Светлову. — Ну, раз ты умер, выхода нет. Я с тобой, — фыркнула я и улеглась рядом с парнем в той же самой позе трупика. — Ну вот, превратили Лягушонка в Лягуха-зомби, — протянул он и вдруг навис надо мной. — Потому как «без милой принцессы мне жизнь не мила». — Фран, что я слышу? Пока я читала сёдзё-мангу, ты смотрел русские мультики? — съязвила я, намекая на то, что цитатку он из «Бременских музыкантов» прикарманил. — Постигаем культуру, близкую нашим половинкам, — глубокомысленно изрек парень, не растягивая слова, и в глазах его промелькнул ехидных огонек. — Вот только я француз, хоть и вырос с учителем «не-мафиози» в Японии, среди мафии, а затем часто бывал в стране самураев и Ананасовых Фей с трезубцами: Вария таскала, чтоб ей без меня Маммон глобальный финансовый кризис устроил. — Всё так плохо? — фыркнула я, намекая на жадность Вайпера. — Так он без патлатого капитана и меня, в качестве второго иллюзиониста, свою зарплату вздернет до небес, — хмыкнул фокусник со знанием дела. — Фран, это всё лирика, — обняв парня за шею, сказала я. — А мне больше интересны научные трактаты. Например, о паспортных данных моего будущего мужа… — Ладно, — закатив глаза, сдался на милость идиотки парень и, чмокнув меня в нос, улегся рядом. — Ты была права, полное имя — Франческо. Типичное, французское, без излишеств, хотя многие считают, что «Фран» — это от сорта десерта под названием «Флан» пошло. Я что, похож на третье блюдо «к компоту», что ли? — Нет, определенно, — хмыкнула я, глядя в потолок. — Вот! А фамилия — Легранд. Тоже ничего сверхъестественного и похожего на французский торт — привыкай, скоро станешь мадам Легранд. — Пугающая перспектива, — усмехнулась я. — Почему же? — насторожился парень. — Потому что в моем плебейском восприятии «мадам» — это такая тетенька лет сорока, — хмыкнула я и получила щелбан. — Заслужила, да, не спорю. Но я еще так молода! А ты меня «мадамкаешь»… Я заломила руки, а Фран фыркнул и, вдруг нахмурившись, пробормотал: — Я хочу тебе кое-что рассказать. Как я тут оказался. Только не говори остальным — не хочу, чтобы они знали, как я умер, а то могут предотвратить это: они ведь в прошлое вернутся… — Хорошо, — кивнула я и резко посерьезнела. — Мы были на задании вместе с Вонголой, и я попал в засаду. Я был с Принцем-Извращенцем, в очередной раз утыкавшим меня ножичками, и Ламбо Бовино, который не расстается со своей базукой десятилетия, как детсадовец с любимым плюшевым медведем. Базука повредилась из-за попадания в нее вражеского снаряда, и меня, на которого она обрушилась, вылетев из рук коровы-нытика, перенесло не на десять, а всего на пять лет, причем в прошлое, а не в будущее. Я думал, что посижу тихонько пять минут и вернусь в будущее, но оказалось, что мы были в эпицентре боя. Эти демоны… Никогда ничего подобного не видел. Черные трехголовые псы с огромными окровавленными пастями, которых невозможно убить… На моих глазах они разорвали на куски боксера и мечника Вонголы. Мы с учителем дрались плечом к плечу, и только он знал, что я погиб тогда вместе с ними: остальным не до того было, на нас никто не смотрел. Меня убили раньше, чем учителя: буквально за пять минут сражения. Гордиться тут нечем, но, как сказал учитель, его убили ровно через две минуты после меня, так что, можно сказать, не так уж сильно я и опозорился… — Фран, не говори ерунды, — поморщилась я и нависла над парнем. — Иллюзионисты слабы физически, а иллюзии на демонов не действуют. В чем ты себя винишь? — В том, что не сумел помочь, — грустно вздохнул парень, глядя мне прямо в глаза. — Свою жизнь я никогда не ценил, равно как и чужую, но отлично знаю, что такое помощь товарищам, и единственное, о чем я сожалею — что не смог никого спасти. Напрасная смерть. — Ну, скажем так: не совсем уж напрасная, — улыбнулась я и поцеловала парня в щеку. — Ты же здесь. — Это да, — кивнул он. — Потому не говори остальным — я не хочу, чтобы они изменили будущее. — Не скажу, — кивнула я и легла рядом с иллюзионистом, устроив голову у него на плече. Мне вдруг вспомнилось то, как я увидела первую иллюзию Франа, и я, не понимая, зачем он тогда это сотворил, спросила: — Фран, а почему ты тогда летел? Ну, когда ты меня в сумасшествии обвинил, а сам под потолком зависал. — Я не обвинил, я уклонился от атаки, — извернулся хитрый фокусник. — А под потолком я кое-что искал, причем успешно. — Что именно? — удивилась я. — Не поверишь — «жучки», — усмехнулся парень. — К люстре был прикреплен один, направленный в сторону твоей комнаты. — Откуда дровишки? — опешила я. — От Феи, вестимо, — хмыкнул Фран, но соизволил пояснить: — От Зефирной Феи, если конкретизировать. Помнишь, Бьякуран каким-то чудесным образом узнавал все тайны? Его постоянно снабжали прослушивающими устройствами — вот разгадка. — А почему ты сразу не сказал? — озадачилась я. — Учитель просил скрыть ото всех, — поморщился парень. — Он пообещал, что не причинит вам вреда, но боялся, что если о его планах узнают, Шалины сумеют ему помешать. Он ведь знал, что они связаны с Графом, но не был в курсе абсолютно всех их возможностей. Он попросил меня помочь отыскать все «жучки», случайно натолкнувшись на один, и я помог, тогда он и сказал, что не тронет вас, а наоборот, поможет, но я должен молчать до тех пор, пока он всё не выяснит: кто поставил «жучки», зачем, от кого получил их… А я ему всё же верил, потому и промолчал. Когда он всё выяснил, я снова поговорил с ним, и он сказал, что не тронет вас, но говорить никому ничего нельзя, потому что враг слишком могущественен, и я снова поверил ему. Мы с ним вечно препираемся, и из-за наших одновременных поисков камней он даже пытался меня трезубцем пырнуть, чтобы по своему обыкновению «воззвать к моему разуму» и заставить отказаться от поисков в тех областях, где их вел он, однако мой полет к этому не имеет никакого отношения. Но сказать вам из-за его просьбы я об этом не мог. — Фран, — пробормотала я нерешительно, понимая, что если подниму эту тему, иллюзионисту будет больно, но не в силах не задать его, — а те шрамы… — Разной этимологии, — перебил он меня. — На спине и на руках по большей части из-за чокнутого Принца, на груди многие от трезубца, но некоторые оставили ММ и Кен. Я часто с Кеном тренировался в иллюзиях, а он не рассчитывал силу и бил меня по груди, забывая убрать когти — отсюда скальпированные и рваные раны. Правда, он из-за этого всегда очень переживал, хоть и никогда не извинялся. А ММ меня просто терпеть не могла, считая, что я слишком много времени провожу с учителем, и просто ревнуя. Она вообще на нем помешана была. Ну и в результате за провинности она легко могла меня ударить — иногда кулаком, иногда тем, что в этом кулаке зажато было. — Сколько тебе было, когда тебя забрали варийцы? — ледяным тоном спросила я, мечтая порвать Мукуро на конфетти. — Двенадцать, — безразлично ответил парень. — Они забрали меня, по моим подсчетам, за два месяца до того, как те демоны вырвались на свободу. — Ясно, — процедила я, думая, что этого мерзкого недо-овоща в порошок сотру, как только увижу. Как можно двенадцатилетнего ребенка трезубцем тыкать?! А Бельфегор? Еще один клинический идиот! — Это в прошлом, а жить надо настоящим, глядя в будущее, — печально улыбнулся парень. — Я не обижаюсь, и ты не обижайся. — Ага, только сначала пристукну тупых садистов горячим утюгом по голове, а потом не буду обижаться, — мстительно процедила я, откатившись от парня и глядя в потолок. — И кто же тут садист? — усмехнулся фокусник. — Сначала ты их утюгом, потом они тебя — колюще-режущими предметами, затем я их — иллюзиями, следом они меня — всё теми же предметами, потом их за тебя — твоя сестра-пацифистка, они ее, а за нее ее жених-защитник-аномальной-справедливости вступится, за Принца-недомерка — твоя сестра-любитель-мрачности, и пойдет-поедет Третья Мировая. Оно нам надо? — Так что, прощать что ли? — возмутилась я. — А почему нет? — серьезно ответил Фран, привстав на локте и глядя мне в глаза. — Прощение — признак мудрости и понимания того, что никто в этом мире не идеален. Все мы совершаем ошибки, о которых потом жалеем, но если бы нас за них не прощали, мы бы и сами не сумели себя простить. А совесть — лучший обвинитель, тебе ли этого не знать? И она продолжает грызть нас, даже если мы получим прощение. Так зачем делать другим больно? Ведь с тем же успехом они могут причинить боль нам, припомнив наши старые грехи. Но они нас простили — почему мы должны продолжать таить в сердце злобу? Слова Франа, если честно, задели меня за живое. Я пыталась разобраться в себе, глядя в печальные хризобериллы его глаз, и думала о его словах. Он ведь прав был. Во всем прав. Но каким же сильным надо быть, чтобы прийти к такому выводу самому и принять его, как нечто само собой разумеющееся?.. — Прости, ты прав, — наконец пробормотала я и уткнулась носом в подушку. — А я идиотка. — Бывает с каждым, — усмехнулся он и, потрепав меня по голове, спросил: — Ты мне лучше скажи, тебе мой подарок нравится? — Ты о чем? — озадачилась я, приподнимаясь на левом локте, а парень кивнул на мою правую руку, и я с недоумением обнаружила, что перстень никуда не делся. А ведь за всеми этими треволнениями я даже не почувствовала этого, дурында такая! — Это что, не иллюзия? — опешила я, а Фран улыбнулся и кивнул. — Я купил его сегодня. Благодаря работе на ферме, денег мне хватило. Ты не знаешь, но я трудился с самого лета: просто хотел полезным быть, да и решил немного денег накопить — на всякий случай. Вот и пригодились — кольцо недорогое, но это золото и маленький бриллиант. Я ведь много работал, а деньги почти не тратил — только на башмаки. Ты на Катю не обижайся за то, что она не рассказала о моих трудах праведных — она меня прикрыла по моей просьбе. Не хотел, чтобы кому-то известно стало, а тебя легко спровоцировать на откровенность. Ты же добрая, но взрывная — можешь попасться в ловушку, — я хмыкнула, понимая, что иллюзионист прав, и слегка расстраиваясь от собственной тупости, но он улыбнулся и продолжил: — Ну а в магазин я сбежал, как только получил выписку. Потому ты меня и нашла, когда приехала, не в палате, а внизу, на первом этаже, в холле. — Ну ты даешь, — протянула я и, рассмеявшись, ехидно спросила: — Что, и даже мысль об отказе тебя не посещала? Ты же мне даже в любви еще не признавался, а уже за кольцом помчал. — Я максималист, — пожал плечами Фран и улегся обратно на кровать. — Решил, что если согласишься быть со мной, сразу сделаю предложение, если откажешь, подарю как воспоминание обо мне. Мне вдруг почему-то стало очень грустно. В голосе иллюзиониста было столько тоски и безумного желания быть счастливым, что я невольно подумала, что просто обязана воплотить его мечу в реальность, чего бы мне это ни стоило. — Фран, а как ты выполнил контракт? — тихо спросила я, глядя парню в глаза. — Задание было: «Доказать самому себе и тому, кто тебе дорог, что ты заблуждался в самом главном и искренне признать и принять ошибку». Прости, но я думала, что для тебя главное — оставаться верным и преданным своим товарищам… — Так и было, — кивнул парень. — Но не совсем. С уточнением. Если честно, когда я получил задание, определенного приоритета у меня не было. Мне практически всё было глубоко до лампочки, кроме тебя и того, что я должен помогать учителю и мафии. Банда Кокуё ведь меня вырастила, даже оплатила похороны моей бабушки, когда мне было десять. А потом, когда меня передали варийцам из-за их изначального договора, по которому в двенадцать я переходил в распоряжение Варии, я просто обязан был работать на них — я ведь получал зарплату, да и потом, они в целом неплохо ко мне относились, разве что Принц-Идиот стилеты кидал, а остальные только орали в ответ на мои шутки. Наверное, просто не могли ударить того, кто заведомо не станет сопротивляться, а босса я почти не трогал. Ну а если трогал, получал стаканом по лягушке, а капитан бежал его успокаивать. Так что, наверное, я им был в какой-то мере благодарен: мне ведь некуда было идти, а они давали мне кров, еду и работу, за которую они, в отличие от банды Кокуё, мне платили. Чувство долга у меня всегда было неплохим, потому я считал, что главное для меня — выполнять качественно мою работу, а также помогать учителю, Варии и Вонголе, а когда подружился с тобой — приплюсовал тебя к этому списку. Но на поле боя я понял, что не хочу больше быть их мальчиком для битья, не хочу больше работать на мафию, потому что эта работа никогда не казалась мне лучшей в мире, хоть и неправильной я ее не считал, — голос парня звенел, а глаза были полны тоски и боли. — Я не хотел убивать, но должен был, и это убивало меня самого, но уйти я не мог, потому что больше мне некуда было идти, да и я существо достаточно инертное — без толчка извне я от них не ушел бы. Добавь к этому, что я всё-таки человек чести и не мог бросить их, зная, что они во мне нуждаются. Но когда меня ранили, и ты плакала из-за меня, я понял, что всё это того не стоит. Понял, что главное в человеческих отношениях — это доверие и понимание, а не слепое следование за тем, за кем тебе велели следовать, и за кем ты следуешь из чувства долга и собственного безразличия к своей жизни. Я понял, что хочу сам решать свою судьбу и быть с теми, кто мне по-настоящему дорог, а не с теми, с кем мне велели быть. Думаю, я понял главное — что важнее всего не логика, подсказывающая направление движения в сторону исполнения своего долга, а чувства, которые помогают стать счастливым. Я просто понял, в чем мое счастье. Не в слепом следовании за кем-то, как было всегда, а в том, чтобы поддерживать и оберегать того, кто мне на самом деле дорог и порой даже вести его самому. Я понял, в чем мой свет, — я вздрогнула от воспоминания о том, как сама говорила Франу, что он должен поймать свой свет, и улыбнулась. Он запомнил… Но кто бы мог подумать, что этим светом для него окажется именно любовь ко мне?.. — Мой свет — в чувстве, которое дает мне силы двигаться дальше, не по инерции, а потому, что хочется идти вперед. Но вот что я тогда тебе доказал, понятия не имею. — Что ты меня любишь, — улыбнулась я, собственно, обобщив всё им сказанное, обняла парня, устроила голову у него на плече и закрыла глаза. Он обнял меня в ответ и явно был рад тому, что мы оба пришли к одному и тому же выводу… Но Фран не был бы Франом, если бы просто тихо-мирно лежал и делал вид, что он няшная подушка. — Если ты так заснешь, я не смогу уйти, — предупредил меня иллюзионист. — Ты решила взять меня в плен? Мне готовиться к режиму концлагеря? — А ты что, сбежать хочешь? — фыркнула я, не собираясь шевелиться. — Да в общем, нет, — усмехнулся он. — Но накрыться-то дай: не лето на дворе. А то и впрямь концлагерь — пытка холодом. — Ладно, — протянула я и, быстренько укрыв нас одеялом, снова устроилась рядом с иллюзионистом. Он заглянул мне в глаза и вдруг прошептал: — Прости… Я поняла, что он просит прощения за смерть моего друга. В зеленых омутах застыла невысказанная боль и чувство вины, и я подумала, что он продолжает терзать себя за то, в чем не виноват. Сердце мучительно сжалось, но я осторожно коснулась ладонью щеки парня и четко, уверенно сказала: — Прощаю. Не вини себя. — Спасибо, — пробормотал Фран, а в глазах его я увидела облегчение и отчаянную надежду. С его души рухнула огромная глыба и я, чмокнув иллюзиониста в щеку, снова устроилась рядом с ним, прошептав: — Всё будет хорошо, Фран. Теперь я в это верю. Главное уметь прощать — ты же сам это говоришь. Так вот, самого себя прощать тоже надо уметь. — Ты меня этому научила, — улыбнулся парень и собственнически прижал меня к себе. — Спасибо… — Тебе спасибо, — ответила я и закрыла глаза. На душе вдруг стало очень тепло и уютно, словно не было ни проблем, ни забот, потому что самому дорогому для меня человеку удалось понять, что он имеет право на прощение. И даже больше того — он его себе даровал… Заснула я очень быстро, а когда проснулась, обнаружила у себя под боком мирно сопевшего фокусника, обнимавшего меня и явно видевшего очень хороший сон, потому как на губах его блуждала радостная улыбка, да и вообще моська у него была что ни на есть довольная. Проснулся парень минут через пять, и я, чмокнув его в щеку, ломанулась в душ. С тех пор иллюзионист завел привычку по вечерам заявляться в мою комнату «просто чтобы поболтать» и в результате оставаться с ночевкой, однако дальше поцелуев он заходить явно не собирался, и, если честно, я была с этим абсолютно согласна. Просто потому, что я его безумно любила. Всем сердцем, всей душой и без оглядки на глупые условности, которые могли сказать, что мы не пара. Потому что, несмотря ни на что, мы всё же идеально друг друга дополняли, понимали друг друга без слов и просто верили друг в друга. А еще я осознала, что платоническая любовь — это всё же прекрасно, потому что она дарует душе крылья…