Criminal

19 августа 1943

Над горячим, стелющимся по выжженной траве летом сорок третьего гремели небесные взрывы. От них русская чужая земля все больше раскалялась и старательно прожигала подошвы сапог немецких захватчиков. Захватчиков, которые подустали и, щелкая затекшими шеями, начали проситься друг у друга домой. Туда же их отправляла ускользающая и раскалывающая это лето на "до" и "после" Курская битва, растянувшаяся на сотни километров испещренных гусеницами тысяч танков. Эрих Хартманн сильно изменился за это время. Теперь у него за спиной мертвым грузом маячила цифра в девяносто подбитых побед. Он не стал реже улыбаться, но улыбка приобрела навечно устало-заинтересованное выражение. Стало непонятно, то ли он действительно улыбается, то ли щурится от запыленного солнца, то ли опасается чего-то с легким оскалом пушистого лесного жителя. Эрих теперь все больше молчал. Ходил - руки в глубоких карманах выцветшей летной куртки, фуражка - набекрень, пинал носками камушки и колеса шасси, проверяя их прочность. По-солдафонски сплевывал сквозь зубы и говорил нараспев. Теперь уже не Малыш. Теперь Карайя-1. Один из самых больших небесных хитрецов, подстрекателей и любителей зайти на противника со стороны солнца. Пальнуть разок и броситься удирать. А то, что этот самый разок был точным и смертоносным - только везение. Так думал Хартманн, никому, разумеется, в этом не признаваясь. Он по-прежнему любил летать. По-прежнему залитое лучами небо было его родиной и землей обетованной, но все больше он чувствовал себя на этой земле преступником. Криминальным элементом, тем, кто грабит, кто берет незаслуженное. Эрих много думал об этом. Разрабатывал теории, исписывал листы рисунками и текстами, пытаясь самому себе объяснить, как у него получается так летать. В маминой летной школе, на военных учебных полигонах все было просто. По конспекту, по заученным правилам, по интуиции и велению сердца. Над восточным же изломанным фронтом сердце все чаще пряталось куда-то, забивалось между ребрами и отказывалось признаваться в своих преступлениях. Оно вело Эриха через сотни боев, через небесный ад, выводило без единой царапины, а Хартманн только удивлялся и не понимал как. Не мог определить, где и когда потерял свое сердце, свой мотор, работающий все так же бесперебойно. Кто теперь вертит его на цепочке, оберегая ото всех пуль и всей боли? Так длилось до этого самого дня, девятнадцатого августа. В этом бою что-то пошло не так. Первая росистая посеребь изрытых бомбами полей почему-то сбила с толку. Эрих сам не заметил, как оказался в том положении, в которое всегда с педантичным немецким азартом загонял своих противников. Перед его невыровненной кабиной со стороны солнца плюхнулся здоровенный советский Ил. Штурмовик похож был на дьявольский бездушный метеорит, на гильотину, что отрезала разом все надежды и все стремления. Бороться с гильотиной получилось недолго, это с самого начала было бессмысленно. Эрих получил свое осколочно-ножевое, свое артериально-венозное, свое черепно-мозговое и с криками, грохотом и смехом Геенны огненной полетел камнем к чужой земле. Каким-то чудом Эриху удалось у самой земли удержаться, посадить погибающий самолет, что напоминал раненную птицу, истекал мазутной кровью и издавал кашляющие звуки агонии. Хартманн выскочил из машины и в панике стал бегать вокруг. Над головой пикетировали братья. Орел Востока, Ганс-Ульрих Рудель, рассекал космические дали, колошматя советские Яки и Лагги. А Эрих все стоял, задрав голову, и не мог отвести глаз от грандиозного сражения, от которого даже солнце замедлило свой скоропалительный ход. В небе рвались салюты. Обломки падали в истоптанное пшеничное поле, обломки прочерчивали острые траектории по величественным грозовым облакам на востоке. Жара вибрировала в дрожащем воздухе. Хартманн утирал капли пота с висков и завистливо не мог оторваться от сражения, которое впервые за долгое время видел со стороны. Он душой был там. Как игрок национальной сборной, которого несправедливо выгнали с матча. Как ребенок, про которого забыли в его восьмой день рождения... Эрих только тогда очнулся, когда услышал шум техники. Впервые в жизни его внимание перетянули не самолетные моторы, а ползущие презрительно низко к земле грузовики. Большой грязный варвар-грузовик был всего один, и он стремительно мял созревающую под его колесами пшеницу. Это были русские. Русские... У Эриха сердце остановилось. Сколько раз эти русские вертелись в отвесном падении, сколько раз этих русских слепило солнце, когда Эрих заходил на них сверху и обрушивался немецким божьим гневом на их головы... Теперь русские торопливо подбирались к подбитому трофею. А сердце Эриха окончательно его оставило. Он буквально почувствовал, как оно продирается сквозь грудную клетку и, покачиваясь на пшеничных волнах, стремительно уплывает в сторону фронта. Значит, он на чужой территории?.. Это конец. И в груди больше ничего не бьется. Остановилась кровь, остановилось время. Русские приближаются. Вот и конец света. Конец всем надеждам и начинаниям, всем Звездам Африки и Орлам Востока. Впрочем, нет. Орел Востока уже, должно быть, вышел из боя и, потряхивая тяжелыми крыльями и отплевываясь, Ганс-Ульрих Рудель загоняет свою птицу в ангар и спешит за своим заслуженным крестом с Мечами и Бриллиантами. А Эрих стоит здесь, лишенный всего на свете, даже биения собственного сердца, даже мыслей. Мыслей, которым следовало бы носиться в голове как сумасшедшим, истерично ища выход. Страшно было как никогда. Страшно было до абсолютной невозможности сглотнуть вставший в горле ком. Жутко до прошедшегося ледяными лезвиями по лопаткам отчаяния. Эрих не мог в это поверить... А проклятая русская машина все ехала и ехала, чертовы колеса крутились медленно, как жернова, неторопливо перемалывающие пшеницу, так медленно, что Эрих своим идеальным зрением мог рассмотреть рисунок протектора уродливых шин. Как же медленно... Когда ты на последний грани, когда мир сжался до одного лишь движения, время замедляется. Из желудка выпрыгивает фонтанчик ядовитого желудочного сока и обжигает горло. Щеки и уши начинают нестерпимо пылать и гореть так ярко, что кажется, что кожа вот-вот треснет, подобно бокам безбожно перетопленной голландской печки. И эта неуемная дрожь в пальцах. Этот адский стук в висках. Стук не сердца, а чего-то другого, постороннего, чего-то, что бряцает на поясе одного из русских солдат. Этот парализующий страх... И почему, черт возьми, так стыдно? Так больно, будто бы тебя наказали заслуженно, но куда более сурово, чем ты мог себе представить? Эриху понадобилось несколько бесконечных секунд, чтобы отойти от тяжелейшего эмоционального потрясения и глубочайшего испуга и вновь вспомнить, как дышать. Он набрал в пересохшие легкие побольше пшеничного воздуха и одним ловким прыжком перебрался обратно в покореженную кабину, где яростно бьющийся в голове метроном ужасно быстро гнал последние моменты, пока Эрих судорожно, совершая много ненужных движений, измазывался в мазуте и пытался найти где-нибудь на себе рану, чтобы растереть кровь. Эрих в ту минуту молниеносно быстро забыл, что значит быть героем. Зато быстро открыл для себя, что значит быть преступником, лицедеем и обманщиком. К тому моменту, когда один из русских солдат подошел к подбитому самолету, Хартманна уже было не отличить от смертельно раненного. Он стонал и мотал головой, держался за целый живот, кашлял и дергался... Русская речь неприятно резанула слух. Эрих до крови закусил губы, удивляясь, почему раньше это не пришло ему в голову. По подбородку потекла горячая струйка. Сквозь прикрытые ресницы и не переставая стенать, Хартманн заметил нескольких до боли чужих, мучительно страшных и непонятных людей в зеленоватой форме, что деловито прохаживались вокруг и говорили на незнакомом, перекатывающимся невесомыми бессмысленными волнами языке. Вдруг Эриха начали шевелить. Он застонал громче и плотнее сомкнул глаза, будто его отнимают не от разбитого самолета, а от погибшей в родах суки - новорожденного щенка. Чьи-то сильные, грубые и не терпящие отлагательств руки встряхнули его, прошлись по карманам куртки в поисках документов и знаков отличий. Хартманн замер ни жив ни мертв, лишь пытался свернуться в клубок и цеплялся за пахнущую хлебом и болью теплую чужую землю, как за материнский живот. Его снова начали дергать, начали поливать ливнями незнакомых слов, а потом вдруг подняли и швырнули куда-то на твердую поверхность. Эрих опасливо приоткрыл глаза. Это был кузов. Хартманн чуть не застонал от облегчения, прижимаясь пылающей щекой к истоптанному настилу из досок. Совсем рядом с лицом протопотали несколько пар пегих сапог. Кто-то легонько пнул его, и Хартманн послушно ответил неразборчивым мычанием. А потом, через минуту, через несколько солнечных дней, через несколько перелетов через Атлантику, грузовик тряхнуло. Он взревел, словно раненый зубр, страшно затарахтел и, подскакивая на ухабах, поехал. Эрих осторожно сощурил глаза. Он видел сквозь щелку в досках быстро бегущее золотое поле, крупные колоски и божьих коровок, карабкающихся по ним, линию синего неба... Из груди рвались рыдания. Вот и все. Как можно так испугаться? Так позорно трястись от страха, словно скулящая псина? И это его называли Карайя-1? А впрочем, плевать. Это не важно теперь. Эрих тихонько кашлянул от набившейся в нос пыли, а на самом деле - от самовольных слез. Вот и все. Вот и все, не дождется его Урсула, вяжущая сейчас носочки их будущим детям в Штутгарте. Не дождется голубое и глубокое небо. Не дождется зеленый Берлин. Не дождутся самолеты, парады, Железные кресты и кресты Рыцарские, с Мечами и Бриллиантами... Не дождутся ни мать, ни отец, ни брат. Не дождется и он. Тот, кто отнял у Эриха сердце. Хартманн понял это только теперь, царапая горячий лоб о доски. Его звали Иоахим Пайпер. Офицер СС с крадучейся походкой тигра. Истинный ариец с безупречной родословной и незапятнанной репутацией, с кошачьей ухмылкой и мужественными чертами, с которых рисуй хоть сотни портретов - не передашь. С красивым командным голосом, волевым подбородком и грозой с двумя молниями у шеи... Его называли Йохен и старались держаться от него подальше, как от прокаженного, при этом проявляя максимум уважения и почтения, как будто он прокаженный король. Про него знали, что он аж из Лейбштандарта СС Адольфа Гитлера. Что он был при Гиммлере чуть ли не адъютантом. Что он запросто мог немногочисленными усилиями уничтожить кого угодно. Он был их тех, кто, сдержанно усмехаясь, надевал на бледные руки Третьего Рейха ежовые рукавицы и поддерживал порядок. Из тех, кто погружал комнату в обескураженное молчание своим появлением. Из тех, кто следил внимательным взглядом, от которого ничто не могло скрыться. Он был из них, из особых преступников... Его нужно, необходимо было опасаться. Его нужно было обходить стороной. Он - преступник, против которого закон бессилен. И этот самый Иоахим Пайпер, жутковатый вершитель судеб с обложки журнала, сероглазый губитель жизней с орлиным носом и густыми бровями, и оказался вором. Похитителем сердца Эриха под покровом ноябрьской глухой ночи. Все что Хартманн помнил - это что Пайпер сжимал сильные пальцы на его беззащитном горле и с поддельной нежностью говорил что-то про mein süße kleine Spatzchen и mein einharpunende Walchen, пока Эрих, перепугавшись, оседал по стене. А потом Пайпер что-то сделал с ним. Что-то, что заставило Хартманна творить черт знает что, что-то, что сделало его таким счастливым, каким он еще никогда не был. И никогда не будет. Это все было в его глазах. В его упрямых и печальных серых глазах с оттенком занесенной песком стали. Хартманн не знал, что там, но в них заключена была сущность благородной преступности. Та же самая, что вырисовывалась на поблескивающем черном кресте на шее. Эрих подумал в тот момент, что тоже хочет такой ошейник, и не преминул об этом сказать. Такой же, и еще с Мечами и Бриллиантами... А Пайпер легонько оттолкнул его и стал расстегивать металлические пуговицы своей формы. Пока Эрих не знал, понятия не имел, куда деть взгляд и чем занять руки. То ли закрыть ими лицо, то ли тоже начать раздеваться... Все было немного комично, но жутко и страшно. Эрих чуть ли не икал от страха под тяжелым взглядом магнитных глаз. К счастью, ему говорили, что делать. Тем голосом, каким объясняют принцип строения автомата, ему говорили двигаться, подниматься и ложиться, открывать и закрывать глаза, дышать, не дышать, биться сердцу... И все. Не биться больше никогда. Или биться, но на других радиоволнах. Оно чужое теперь. Оно послушно побрело в концлагерь гауптштурмфюрера как покорный арестант. А Эрих и не заметил, что лишился его. Как тут было заметить, когда он понял, наконец, правила игры? Без безразличных команд понял, как двигаться и как дышать, и даже как получать удовольствие. И как прикасаться к чужим сухим губам в саботажном поцелуе. Как зарываться рукой в каштановые волосы и как лишаться рассудка. Все безвозвратнее. Где-то в ушах звенело островными колоколами уютное mein süße kleine Spatzchen, где-то в сердце рушились берлинские стены, свершались революции и власть захватывали новые преступники... Эрих лежал рядом с ним, прикрывшим глаза фуражкой, и не мог поверить, что это все правда. В свое положение симпатичной игрушки он вполне мог поверить, удивительно было другое. И это было настолько удивительно, что лишало сна на годы вперед. Это была линия медленно двигающегося и пропускающего дым горла, что напоминала оживший пустынный бархан. И это был уверенный в своей непобедимости подбородок и тонкие губы, мнущие кончик сигареты. А когда эти губы растягивались в веселой улыбке, то происходил и вовсе какой-то разлом тектонических плит, не меньше. Этот человек способен быть и таким? Это не укладывалось в голове. Уже когда Эрих ушел от гауптштурмфюрера, когда почти дошел до ангара, чтобы проведать свою милую птичку, он понял вдруг. Хартманн почувствовал, что забыл кое-что там, куда ни за что не вернется ни через день, ни к четвергу, никогда. Забыл не только свою честь и достоинство, но и свое сердце. Но эта опрометчивая забывчивость стала очевидна только теперь, когда Хартманн трясся на полу кузова русского грузовика. На несколько секунд эти мысли оградили Эриха от действительности. Он всхлипнул, и ответом ему донесся с неба яростный вой. Заорала с новой силой далекая воздушная тревога, вновь зачастили, посыпались взрывы, гром и молнии... Грузовик ткнулся носом в препятствие и встал. Русские беспорядочно забегали по полю, Эрих видел это в щелку между досками. Внезапная надежда озарила его голову. Орел Востока вернулся за ним?! Нет, Ганс-Ульрих Рудель просто никак не может угомониться, а Курская битва еще не закончена. Но все равно сердце Хартманна забилось так часто и громко, будто бы никогда и не пропадало из его груди. Всего воздуха мира не хватило бы теперь, чтобы наполнить легкие. Эрих отчаянно поднял голову и глянул на единственного оставшегося рядом солдата, что спиной к нему копошился в рюкзаке. Сейчас или никогда! Белые вспышки безумной надежды заплясали перед глазами. Хартманн намеренно осторожно выдохнул использованный воздух для большей маневренности, весь превратился в стрелу, в непреодолимую силу. Рванулся и сбил с ног солдата, дал ему подвернувшейся под руку фляжкой по голове и перемахнул через борт кузова. Эрих понятия не имел, куда бежать, но тревожный гул с неба придавал ему резвости. Тут же невдалеке возникла зеленая стена в человеческий рост, при более детальном рассмотрении оказавшаяся полем подсолнухов. Не теряя ни секунды, Хартманн рванул туда со всех ног. И еще никогда на свете никто не бежал так быстро. Так быстро, что земля уходила из-под ног и подошвы сапог не находили опоры в загустевшем воздухе. Позади запоздало раздавались крики, а потом и ухающие выстрелы, но Эрих несся быстрее звука. Когда одна из пуль все-таки пронеслась в опасной близости от головы, Хартманн резко вильнул в сторону. И так и продолжал петлять, не теряя в скорости, пока, задыхаясь и истерично смеясь, не ввалился в глухие и влажные объятия плотных стеблей. Хартманн и после этого не позволил себе остановиться, а все продолжал продираться сквозь переплетение листьев, стараясь не мять подсолнухов и не оставлять тропинки. Ободрав до крови горло и руки и перестав что-либо чувствовать мерцающим сознанием, с кромешно бьющейся головой, Эрих добежал до линии фронта. Он понятия не имел, как вышел к ней. Просто списал это в очередной раз на свою ненормальную удачливость и сердечную предрасположенность и залег в перелопаченной земле с остатками чахлой травы. Удача и здесь не подвела его. Дождавшись безтанкового звенящего покрова темной августовской ночи, пригибаясь в пропасти полегшей ржи, Эрих стал пересекать нейтральную полосу. Он уже почти добрался к своим, уже слышал немецкие вопли, и внеплановую Лили Марлен посреди ночи, как по нему проехалась пуля. Своя, немецкая. Эрих это определил по ее звуку, который был совсем не тем, что у русских... Хартманн кричал, и крики его были неразборчивы, отчего все больше поднимался на уши предфронтовой участок: "Я свой! Я немец! Я сбежал! Хайль Гитлер! Не стреляйте!.." и многое, многое другое... Его возвращение было триумфальным. Десятки, а то и сотни рук никак не могли оторваться от его плеч и головы, и все хлопали, трепали и гладили. "Вернулся..." "Во дает!.." "А мы уж похоронить успели!" "Я знал!" "Ну теперь к кресту будешь представлен, это точно!" Эрих снова чувствовал себя щенком, не знающим, к чьим рукам броситься. Снова хотел упасть на траву и кататься по ней, кататься до самой смерти, наслаждаясь безопасностью и жизнью каждую секунду. Это было совсем как в тот день, когда он сбил свой первый самолет. Теперь же он впервые сам был сбит, выжил и удрал, даже не попав в плен, проявив немыслимые чудеса ловкости и бесстрашия... Бесстрашие. Хартманн весело, на грани истерики рассмеялся, когда кто-то из новичков восхитился его бесстрашием. Стояла жаркая ночь. Лили Марлен шла по пятому кругу. Унимая нервную дрожь, Хартманн поймал себя на мысли, что хочет, чтобы как и в тот раз, сейчас за ним следили холодные, как Баренцево море в феврале, глаза гауптштурмфюрера. И чтобы он забрал его снова, забрал без остатка и улыбался бы потом так чудесно и так искренне... Кресты, Мечи, Бриллианты и Дубовые листья прилагались бы к этой награде в качестве милого сувенира. Но самое главное, Хартманн снова смог бы посмотреть на свое угнанное в неволю сердце. Сердце, которому так хорошо в стальных глазах, оно там в крепости, за решеткой из тигриных полос, под защитой от пуль и от русских. Там ему самое и место. Там его приобретенная родина и земля обетованная. И Эрих бы тоже хотел туда, вслед за своим сердцем. Lale Andersen - Lili Marlen