Criminal

Mumford and Sons - After the storm

And there will come a time, you’ll see, with no more tears. And love will not break your heart, but dismiss your fears. Четыре часа утра. Конец декабря. В городе холодно, но они оба любят место, в котором живут. На Розенбергштрассе живая музыка играет весь вечер. А ветер носит ее по асфальту, кидая к окнам их домов.(1) Они встретились в Штутгарте в пятьдесят седьмом. К удивлению обоих, этот город был их общим домом. И ночной, продутый ветром главный городской железнодорожный вокзал они подобрали общий. Пайпер уезжал в командировку по делам завода Порше, Хартманн только что приехал из Ольденбурга. Они разошлись на широком перроне. Встретились стандартными взглядами на одну лишь секунду. Сразу узнали. Поравнявшись, едва замедлили шаг, но продолжили движение. По какой-то старой, лагерно-тюремной послевоенной арийской привычке не выдали себя, не повернули головы, не изменились в лице, даже глаз не сощурили, присматриваясь. Лишь через несколько шагов Эрих нехотя остановился. Степенно переложил чемодан из одной руки в другую, расправил плечи, едва заметно опустил голову. И плавно обернулся. Иоахим стоял у входа в вагон, уже держа руку на поручне, и смотрел на него с затихшим и испуганным благоговением в глазах. Эрих кивнул, как кивают едва знакомому человеку, отвернулся и собрался было идти дальше. Но так и не сделал ни одного шага вперед. Вместо этого в делано будничном жесте вскинул руку, взглянул на часы, еще немного потоптался на месте и пошел к Пайперу. Остановился в метре от него, с пустым интересом и праздной любезностью заглядывая в глаза. А глаза у Иоахима потемнели. Стали насыщенно-серыми с зеленоватым болотным отливом, и темно-глубокими, как озерные омуты. Эрих догадывался, что это из-за ночного освещения и нечестной игры теней. Также он знал, что его собственные, уставшие от чтения глаза выглядят сейчас светло-пегими, почти белыми. Они оба стояли, будто персонажи черно-белого ретроспективного детектива. От вокзала доносилась мелодичная женская речь и сонный гул самых ранних путешественников. Зимний ветер гонял по перрону редкую дорожную пыль. Поезд, в который собирался зайти Пайпер, уже дрожал, кряхтел и трясся, словно готовящийся к последнему прыжку старый тигр. - Вы меня помните? - с вежливой улыбкой спросил Эрих, когда приличествующие для заведения разговора секунды истекли. Голос его звучал совершенно правильно для такой ситуации и ровно, но в самом конце дрогнул. Пайпер сначала дернул уголком губ, будто только этого вопроса и боялся, а потом медленно и неуверенно, нервно улыбнулся, опустил лицо. Вымученно усмехнулся, повел плечом, кашлянул, и, так и не решившись снова сбежать с поезда, крепко сжал в руке металлический холодный поручень. Больше делать было нечего. - Конечно, - Иоахим мигом посерьезнел и кивнул, прикрыв глаза веками. Показал, что не собирается больше ничего говорить. Разговор почти закончен. - Может быть, я могу угостить Вас кофе? Или Вы уезжаете? - Хартманн осторожно отвел взгляд, всем своим видом показывая, что не хочет быть навязчивым. - Разве не видно, что я уезжаю? - ворчливо поинтересовался Иоахим. - А... Вот как... - мягко протянул Эрих. Отвел свою неловкость в сторону и вдруг улыбнулся кому-то на соседнем перроне. Так лучезарно и тепло, как тысячу раз до этого приветствовал северный ветер и утреннее солнце над взлетной полосой. Пайперу показалось, что вместе с этой улыбкой пронеслась ночная загарпуненная комета с долгим хвостом из золотого песка. Золотого песка пятнадцати долгих лет разлуки с тем, кого только с прошлого Рождества перестал вспоминать. Но ведь узнал. Пайпер инстинктивно бросился взглядом за кометой, но увидел лишь несколько темных спин. А счастливая и легкая, та самая, прежняя, воробьиная улыбка уже сползла с лица Эриха. Он смотрел на Пайпера приподняв подбородок, чтобы не снизу вверх, печально сжав губы в том положении, которое остается после долгого смеха. - Знакомого увидел? - Да, - Хартманн едва заметно закусил нижнюю губу и перемялся с ноги на ногу. - Мне пора, - это резко и уверенно вырвалось у Пайпера, хоть он сам такого не ожидал. От обиды он тихо цокнул губами. Отступать было некуда, он уверенно забрался в поезд. - Но, подожди... Я просто хотел... Мы же... - Эрих старательно подбирал слова, но путался. Он сотни раз в плену продумывал, что скажет, если вдруг еще выпадет невероятная возможность увидеться. Такая слабая надежда, как серый бисерный свет в еще идущей мороси. После грозы. Он бежит без оглядки под проливным дождем, как когда-то сквозь подсолнуховое поле, бежит сквозь остатки холодного ливня, все еще висящего в свежем воздухе. И вот он останавливается, униженный и несчастный, и смотрит вверх. - Я про тебя... Вспоминал. Иногда. - Ясно. И чего ты теперь хочешь? - чувствуя неподъемную тяжесть на своих плечах ,Иоахим застыл в двери вагона. Вечер становился дождливым. Эрих... Хартманн... Человек сердца стоял на сером асфальте с растерянным и непонимающим выражением лица. Все такой же. Красивый, тонкий и невесомый, будто выточенная из слоновой кости фигурка ферзя. Светловолосый воробей Третьего Рейха. Похожий на солнечного ежика, вот только солнце его скрылось. Ведь ночь всегда вытесняет день. И нужно познать жизнь, чтобы спокойно смотреть на увядание. Но он, загарпуненный китенок, не изменится. Нет, пожалуйста, пусть не изменится, только не эти глаза, не этот рассудок и не это сердце... Не изменится. Иоахим глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух предательски щекочет легкие. Он смотрел на Хартманна, и ему не верилось. И в то же время это было так просто и естественно, будто закономерное наступление сумерек — их встреча. Его самое светлое и одухотворенное воспоминание последних... Да что там. Всей военной и послевоенной жизни. А другой жизни и не было. И Пайпер ни за что не отпустил бы его сейчас, будь у него на это право. Но это право было вероломно отнято минутами животного страха, часами пыток, днями допросов, годами тюремного одиночества, несколькими расстрелами и десятком повешений. Ничто из этого не закончилось летальным исходом, но только не в его голове. Внутри Иоахим вот уже лет десять чувствовал себя абсолютно мертвым. А разве мертвые могут тянуться к живым? Им это уже не нужно. Ни тем, ни другим. А если нужно?.. Пайпер буквально в эту самую секунду ощущает, как расползается ухающей тяжестью по стенкам желудка это «нужно». Да, нужно. После стольких лет. Всегда. Чертовски нужно это солнце и этот сверкающий в голубизне волн плавник. Эти глаза, этот рассудок и это сердце. И Пайпер сорвался бы сейчас с места с прежней хищнической прыткостью, которая все еще держалась в его истончившихся костях. Сорвался и просто присвоил бы себе это, как пресловутые Эльзас и Лотарингию. Вторгся в Польшу, завоевал всю Африку, покорил Европу, только бы спрятать к себе в рукав это сокровище... Но, Боже, как тяжело! Как тяжко. Как безнадежно завалено все внутри неподъемными валунами страха, забитости и отчаяния. А еще внутри все под оккупацией беспросветной тоски. И государственная политика только одна — забиться в паучий угол и никогда не двигаться. Ведь Пайпера постоянно, каждую ночь напролет преследуют американцы. Кроме тех, что пытали, еще и те, что лежали на снегу, подобно перебитым торнадо птицам. А еще Пайпера преследуют солдаты. Его солдаты, которые ему верили. Похожие на глупых телят молодые солдаты, на чьи груди он водружал награды, при этом ободряюще улыбаясь и слегка жеманничая для забавы. Сверкая своей элегантной небритостью последних военных месяцев словно светом звезд. И своей потрепанной формой словно королевской мантией. И своими покрытыми слоями пыли и грязи руками, будто это руки хирурга-пианиста. Стараясь не измениться в лице, Иоахим смотрел на Хартманна, где-то в самой глубине души умоляя, чтобы тот понял. Чтобы непринужденно улыбнулся, чтобы потянул за собой в свою, какую-никакую, а все-таки жизнь. Ведь сейчас, вот уже почти год Иоахим лишь существует. Делает все возможное и невозможное на драгоценной работе, пытаясь доказать, что нужен. Каждый день ежится, улавливая на себе косые и неприязненные взгляды. В каждом разговоре, с кем бы не говорил, рано или поздно начинает оправдываться. Вежливо общается с так и оставшейся чужим человеком женой. Хочет и не смеет завести задушевную беседу с кем-то из выросших без него детей. Детей, которые немного сторонятся отца и кривятся при упоминании войны, будто это их гоняли по лагерям. Таковы они, немецкие дети. Государство воспитывает их в строгости убеждений. В уставших видеть глазах сейчас лишь тихий, давно успокоившийся и смирившийся призыв о помощи. Вытащи меня из-под обломков. Из-под руин моей разрушенной до основания жизни, которая не имеет смысла больше. Ты, мой загарпуненный китенок, — один из немногих, кто может попытаться сделать это. Так попытайся, пожалуйста, солнце... А Эрих стоит на перроне с кислым видом, разрываясь между желанием оскорбленно уйти или благодетельно остаться. Перебирает тонкими побелевшими от холода пальцами ручку чемодана. Прячет небритый подбородок в ворот куртки. Несколько секунд бесцельно водит взглядом по обшивке вагона. Пока не возвращается обратно к двери. И не видит там офицера и джентльмена. Блистательного и благородного, того самого, с обложки журнала «Stuttgarter Illustrierte» от восьмого января сорок первого. Вот только обложка здорово истрепалась. И человек на ней постарел. Приобрел на лице следы загнанности годов скитаний. И забитость одинокого зверя, что свернулся клубком в чужой берлоге. Эрих думал: «Что я здесь делаю?» Разве это ему нужно? Это живое саднящее воспоминание. Нет, целый живой и тяжелый больной кусок посторонней жизни. Зачем? У Хартманна все есть. Есть собственная протиснутая через советскую лагерную колючую проволоку жизнь. Да, она здорово искололась и изранилась, но была при нем. У Эриха есть обожающая его Урсула, что и сейчас ждет его дома. И будет ждать всегда. Ждать и мелодично стучать спицами друг о друга. У Эриха есть сын. Вернее, был. Сын, родившийся после войны. Сын, которого Эрих никогда не видел. И только теперь, глядя на фотографию болезненного незнакомого мальчика, мог осознавать, как же страшно. Страшно, что не способен ни заплакать, ни погоревать, ни поубиваться, ни даже разделить горе своей жены. Потому что просто понятия не имеет, что это за ребенок, который успел стать всем для Урсулы. А потом погибнуть в трехлетнем возрасте. Пока отец был далеко и даже не догадывался о том, какие драмы разворачиваются дома. А еще у Эриха с недавних пор есть дочь. Теплый комок жизни, который через пару месяцев будет отмечать негодующим ревом свой первый день рождения. Изабель, она просто чудо. Крошечный нежный цветочек, пробившийся сквозь битый кирпич, которым с войны все устлано. Сам факт появления дочери до сих пор кажется Эриху нереальным. Ему даже страшно взять ее на руки. Он до сих пор вздрагивает от каждого ее крика. Не от испуга, а от восхищения. Ведь это и есть сама цель того, что он выжил и прошел через все. Чтобы не смотря ни на что стать началом новой прекрасной жизни и видеть ее взросление. И наверное еще и поэтому он стоит сейчас на перроне, не в силах просто взять уйти. Но все-таки самое главное, что есть у Эриха - это надежда. Свет впереди. И не просто какой-то там неясный просвет в глухом тоннеле, а открытый горизонт. Распахнутое небо, пусть и обесцветившееся немного, но все такое же глубокое. И оно вновь принимает его. Хартманн снова летает. И так виртуозно, будто бы и не провел десять лет ползая по земле. Теперь он снова летает и все свои силы бросает на это, к счастью, одобряемое правительством предприятие, о котором еще год назад не могло быть и речи. Но время несется так быстро. И вот ФРГ пришел момент озадачиться, а почему у нас до сих пор нет военной авиации (будто ответ не очевиден)? ФРГ робко посмотрело в сторону огромных, все еще строгих и кипящих известью США и робко спросило «можно?» США сплюнули на землю сквозь разбойничьи зубы и бросили «Ладно». И вот теперь в окрестностях Ольденбурга вновь летают самолеты, быстрые и до суеверного ужаса местных жителей похожие на те, что наводили всеобщего шороху в годы войны. Теперь военным самолетам снова можно было по утрам прорезать лесное небо в целях тренировок и исследований. А кому еще доверить управлять этими самолетами, как не прославленным, все еще живым героям войны? Поэтому Хартманн вполне мог сказать о себе, что абсолютно, полостью и целиком доволен своей жизнью. Что все пережил и через все перешагнул, оставив в прошлом. И после всех передряг он снова в небе. Снова служит своей стране, хоть теперь совершенно другой. Эрих хотел бы сказать, что счастлив. Что забыл войну. Забыл десять лет плена. Счастлив успокаивать плачущую по любому поводу жену и гулять в парке с коляской. Счастлив ходить раз в месяц на десяток могил, в которых теперь покоится большинство из тех, кто был ему дорог. Жизнь не стоит на месте. И конечно же, Эрих счастлив летать. Все прекрасно. Так зачем же тащить в эту выстраданную идиллию этот кусище войны, что до сих пор исходит бесполезной болью? Пайпер, похоже, не пережил это. Он все еще там, где его держали. А Эрих будто никогда там не был. В советском лагере. Ему нравилась услышанная от конвоиров русская поговорка «все как с гуся вода», и он старался ей соответствовать. Его сердце не отсчитывало, запоминая каждый, удары за колючей проволокой, за смертельно холодными зимами и непосильным трудом. Все это благополучно подзабылось уже через месяц после возвращения в Германию, как дурной сон выветривается из мыслей гудящим майским утром. Единственное, что невозможно было вытравить, - это бой в рельс в шесть утра. Хартманн до сих его слышал в своей голове. И поэтому каждое утро поднимался без всякого будильника в несусветную рань. И потом носился весь день, истончаясь и уставая от бесконечных забот. От сотен улыбок, разговоров, проблем, трудностей. Только бы не думать о прошлом. Все это составляло теперешнюю жизнь Хартманна. Все было в порядке... Но сейчас он смотрел на замершего в тамбуре человека и понимал, что ничего не в порядке. И никогда не будет, до тех пор пока достойнейший (будь он хоть сотню раз преступником) офицер Вермахта озирается столь затравленным взглядом. И ведь ничего не сделает, чтобы спастись. Самому выкарабкаться не позволит то, во что теперь превратилась гордость. Теперь это жалобное болезненное чувство оскорбленности. И оно сидит глубоко внутри, словно стрела, вошедшая под лопатку. Не убивает, но и жить не дает. - Оставь мне свой телефонный номер, - невнятно бормочет Эрих, сетуя на себя и хмурясь. - С какой это стати? - отрывисто бросает Пайпер, хотя голос его дрожит, словно озерная гладь. И уже через секунду его руки самовольно тянутся к карманам, будто только к этому он и готовился. У Эриха оказывается аккуратно вырванный из ежедневника листочек с выстроившимися словно на параде ровными цифрами. - Я вернусь через неделю, - с затаенной надеждой уточняет Иоахим. А затем устремляет свой тяжелый взгляд на Эриха. Тот стоит еще пару секунд, сжимая в руке листочек. Говорит «auf Wiedersehen» и быстро уходит. А Пайпер еще чуть-чуть и съехал бы спиной по стене. Но нет. Устоял. Пошатываясь, добрался до своего места, все еще удерживая осанку, сел. Закрыл глаза. Крепко. Убеждая себя, что это все правда. Не помогло. Оперевшись локтями на колени, зажал глаза ладонями, до желтоватых разводов на внутренней стороне век. Тер лицо. Глубоко вздыхал. Умолял поезд быстрее сдвинуться с места, чтобы быстрее вернуться. Как же Иоахим этого хотел. Только теперь понял, как остро нуждался в спасении. В оправдании. В понимании. И у него это будет. Через неделю... Если только тысяча препятствий не рухнут непреодолимой преградой и сотни причин вновь не разлучат их. Пайпер был уверен, что эта неделя будет долгой.

***

Они встретились через неделю и один день. Эрих просто предложил выпить кофе на Замковой площади. А Пайпер не мог избавиться от мысли, будто это свидание. Жене он сказал правду. Что идет на встречу с фронтовым товарищем и едва ли вернется сегодня домой. Жена шутки не оценила. Тринадцатилетняя младшая дочка все вертелась вокруг стрекозой, не прекращая болтать. С веселым смехом она помогала отцу одеваться, отпуская комментарии о том, что в костюме он выглядит по-стариковски, а в свитере глупо. А в жилетке будто библиотекарь. А в рубашке будто сбежал с пляжа. И вообще, что за человек такой, которому никакая одежда не идет? Пайпер прекрасно знал, какая одежда подойдет ему идеально, но такой одежды Хуго Босс больше не шил. В конце концов, одевшись «глупо», «по-стариковски» и, по авторитетному мнению дочери, как «Рейнеке Лис», Иоахим ушел из дома, впервые за много лет чувствуя, что на улице с ним произойдет что-то хорошее. К назначенному месту он пришел раньше, но Эрих уже сидел там. Замковая площадь была едва припорошена снегом и украшена к Рождеству. Ловя отсветы чужого праздника, Пайпер неловко опустился на стул. Приземлил шляпу Рейнеке Лиса на край стола и так и замер, не сводя магнитного взгляда с Эриха и сжимая фарфоровую ручку чашки. Говорить он не собирался, ему хотелось только смотреть. На Хартманна. Уже не такого молодого и не такого красивого. Уже не непорочного щенка, не воробья. К нему больше не имели отношения сотни маленьких милых животных. Теперь Эрих был тридцатипятилетним мелковатым мужчиной с тонкими чертами лица, обостренным чувством собственного достоинства и легкой нервностью. Левый глаз у него чуть дергался. Хартманн с предупредительной улыбкой поспешил сказать, что это у него постоянно, а вовсе не потому, что он волнуется. А он волновался. Говорить приходилось ему одному. И он говорил, блуждая прищуренным взглядом по одинокой Замковой площади. Говорил о войне, о сбитых самолетах, о других летчиках, о воздухе, о небе. Эрих совершенно забыл, что его собеседник ничего не смыслит в авиации, но продолжал закидывать его подробностями. До тех пор, пока Пайпер через пару часов не почувствовал себя в безопасности и не начал лениво посмеиваться. Он отпустил кружку с остывшим кофе. Пару раз вальяжно пробежался взглядом по залу. Но, несомненно, лишь для того, чтобы вернуться к Хартманну. Чтобы снова упасть на него, водрузиться всей тяжестью боли, которую Иоахим таскал в себе. Но лед начинал таять. Когда кофе стал неактуален, они заказали себе поесть. Пайпер редко опускал глаза к тарелке. Эрих тоже. Это казалось странным, но они почти все время смотрели друг на друга. Эрих пытался высмотреть в человеке напротив блистательного идеального офицера. Пайпер просто пытался насмотреться. Понять, как можно жить после всего этого. Как можно улыбаться и болтать о релейных стабилизаторах. Как можно быть таким красивым... Когда все-таки пришло время уходить, Иоахим понял, что ни за что не хочет расставаться с Хартманном. Никогда больше. Пайпер довел его до дома. Потом до квартиры. Потом до самого нажатия на звонок. Лишь когда дверь с готовностью распахнулась, Иоахим понял, что зря зашел так далеко. Но отступать было некуда. Подозрительно кареглазой и черноволосой, еще молодой и очень суетной женщиной Иоахим был усажен пить чай и обложен фотографиями. На всех фотографиях были Хартманн и его семья. Пайпер искренне недоумевал, зачем Урсула ему это показывает, но не отказывался. Он перебирал в руках потрепанные снимки, и с каждого второго смотрел или не смотрел, но все равно главенствовал, Эрих. Молодой и красивый. Герой, рыцарь, самый лучший. Чем больше Урсула болтала, тем больше Иоахим в этом убеждался. Да он и так это знал. Все это время Хартманн с невеселым видом ходил по квартире, с превеликой осторожностью качая на руках дочку, и то и дело требовал убрать фотографии. В конце концов ему удалось отправить Урсулу с дочерью спать под предлогом «нам надо поговорить о прошлом». В аккуратной маленькой кухне до блеска чистой немецкой квартиры повисло молчание. Но потом на Эриха нашло еще одно благородное озарение. В очередной раз пройдя мимо, он остановился возле Пайпера. Заботливо положил руку ему на плечо. А потом, подумав пару секунд и все-таки что-то решив для себя, переложил на голову. Под этим жестом Иоахим тут же напрягся, словно пес, не ожидавший хозяйского прикосновения и чуть было не тяпнувший самую дорогую руку на свете. - Тебе лучше? - мягко поинтересовался Эрих. Ответ не потребовался. Чувствуя, как внутри срываются сжатые проржавевшие пружины, Иоахим стремительно, даже слишком, вскочил со стула, резко оказываясь на голову выше Эриха. Хартманн попытался было отойти, но Пайпер грубовато поймал его и прижал к ближайшей стене. При этом не зная, то ли поцеловать, то ли ударить, то ли требовать, то ли просить. То, что в нем говорило, было давно забытым чувством собственного превосходства, теперь превратившимся в жалкую тревожность. Все, в чем Иоахим был теперь уверен, так это в том, что хочет Эриха. Физически и морально, в своих глазах и в своем рукаве, его разум и его душу. И чем скорее это произойдет, тем быстрее станет легче. - Нет, ты не станешь этого делать! - рассерженно прошипел Эрих, стараясь не слишком шуметь и даже не пытаясь вырваться. - Почему? - отрывисто произнес Пайпер, заглядывая своими тяжко-серыми глазами в его, пойменно-голубые. - Хотя бы потому, что моя жена здесь, и у нее слух, как у лисицы. И моя дочь! - раздраженно выпалил Эрих и мигом освободился. И только отойдя на безопасное расстояние, продолжил. - И вообще, я не собираюсь с тобой этим заниматься, ясно? То было на войне, а сейчас... Не нужно. Я просто хотел тебе помочь, так не будь настолько неблагодарным... - Да. Мне пора уходить, - уверенно перебил его Пайпер. - Ну уходи. Иоахим пошел к двери. Хартманн тенью последовал за ним. Пайпер долго одевал пальто. Долго, пытаясь сделать вид, будто это шинель, запахивал его. Потом долго водружал шляпу на голову. Лишь когда все было готово, он окинул внимательным долгим взглядом Эриха. Тот стоял у угла стены, сложив руки на груди и смотря под ноги. Этот взгляд Хартманн чувствовал. На своей голове, словно тень от дубовой ветки в солнечный день. - Давай встретимся. Еще... - Пайпер тщательно подбирал слова и люто себя презирал за эту слабость. - Знаешь, в тот раз, в сорок втором, все было не просто так. Я не использовал тебя, просто... Я... Я бы очень хотел... Я не могу от тебя ничего требовать, я просто хочу тебя увидеть. Хартманн поднял на него все еще немного рассерженные глаза. В тенистой глубине прихожей Пайпер стоял, несчастный и потерянный, но почему-то невероятно стойкий. Едва ступивший на порог и уже готовый к тому, что его погонят, и не боящийся этого. Эрих вздохнул и потер рукой губы. Видит Бог, он не хотел изменять жене. Не хотел иметь от самого дорогого, что у него было, — своей семьи – какие-либо тайны. Но Иоахим был здесь, словно пациент под наркозом. И Эрих понимал, что не в праве сказать ему «это все, что я могу сделать». То место, где должно быть сердце, почему-то саднило и тянуло кверху. Поднимало тем самым гулким ударом в рельс в шесть утра и еще более гулким одиночеством, что заполняло все уголки его тела за секунду до каждого подъема... Пайпер был красивым. Даже теперь. Вернее, только теперь годы добавили ему какого-то аристократичного благородства и изящности, которые раньше забивала эсэсовская форма. Теперь было видно, что у него не такие уж широкие плечи. И не такой уж мужественный профиль. И в расположении век под бровями таится что-то нежное и даже женственное. И вообще, теперь в нем прибавилось ранимости и хрупкости. Причем все, что могло разбиться, уже было разбито, и теперь только кололось. Но кололось, как коротко подстриженная трава — упруго и податливо. А отсутствие креста на шее делало его обычным. Обычным человеком, только очень трудным. И Хартманн мог сколько угодно убеждать себя в своем счастье, но не этого он хотел. То, чего он хотел на самом деле, то, чем его природа не наградила — вся тигриная стать, неподъемная тяжесть прошлых заслуг и битв у Мальмеди и тихие омуты, наполненные чудовищами - все стояло напротив. Пайпер дернул головой в сторону и взялся за дверную ручку. - Подожди, хорошо... - Эрих подавился своими мыслями и чуть не закашлялся. - Я еду... После нового года снова в Ольденбург. И пробуду там неделю или больше. Если хочешь... Если можешь, то поезжай туда. Я отведу тебя на аэродром, тебе ведь интересны самолеты, да? - Очень интересны, - неискренним голосом ответил Иоахим, буравя дверь взглядом. Не с первого раза, но он улыбнулся. Одной из самых фальшивых улыбок, на которые только был способен.

***

Иоахим еще ни разу не брал на работе отпуск. А теперь уехал бы, даже если за ним пустили в погоню весь Моссад. Пайпер был отдан на поруки и по закону не мог покидать город без официального разрешения на командировку. Но сейчас Иоахима не покидало ощущение, что он уезжает навсегда. Он был уверен, что после Ольденбурга все изменится. Что он побывает на небесах, во всех смыслах, а значит, беспокоиться о дальнейшей жизни слишком медленно и бестолково сейчас. В Ольденбург они поехали вместе. Над вокзалом кружился редкий снег, было непривычно холодно. Пайпер, словно опасаясь, как бы его не обокрали, не отходил от Хартманна, пряча лицо за воротником пальто. Они оба понимали, зачем едут, потому что официальная причина была очевидно идиотской. Хартманн, у которого от одного напряженного вида Иоахима все внутри ходило ходуном, ругался на себя последними словами и заранее просил прощения у жены. Пайпер, умеющий ждать, как никто другой, ждал своего спасения. Ждать пришлось недолго. Как только Хартманн непослушными руками закрыл дверь купе на защелку, стало бесполезно делать вид, будто Пайпер едет смотреть самолеты. Он так сильно хотел, что даже позывов смущаться или оправдываться не испытывал. Он все еще держал себя в чугунных оковах контроля, но понимал, что больше не выдержит. Или выдержит, но тогда уже и жизнь не в радость. Иоахим не к месту вспомнил Гиммлера и содрогнулся, чувствуя себя на его месте. Это было здорово. Оковы можно было скидывать. Это было невероятно, потому что Пайпер никого не целовал вот уже тринадцать лет. Прикоснуться к жене после тюрьмы он так и не смог. Иоахим думал, что вообще не существует на земле ни единого человека, к которому ему хотелось бы прикоснутся. Кроме Хартманна. К Хартманну хотелось не просто прикоснуться, но и забраться внутрь и вывернуть на изнанку. И Хартманн стоял здесь, напряженно сопя и недовольно хмурясь. Иоахиму было все равно. Он чувствовал себя жителем необитаемого острова, к берегам которого в один прекрасный день приносит чью-то безвольную тушку. Да даже если бы тушка сопротивлялась, это ничего бы не изменило. Пайпер накидывался на свою единственную и неповторимую жертву, как океан, встречая едва ощутимое сопротивление камыша, которому не место на побережье. Никакие невнятные мольбы Эриха «ну не торопись так...», «ты делаешь мне больно», «я так не могу», «ты что, ненормальный?» не возымели действия. Пайпер грубо взял его, уткнув покрасневшим лицом в истертую обивку сиденья. Но сначала Пайпер его целовал. Встречая только безоружно отрытый рот и свистящее дыхание, резкие трепыхания грудной клетки и все более бестолковые попытки что-то сказать. Сталкиваясь зубами, носами и лбами, Пайпер целовал все, до чего мог докоснуться на мокром лице. Не ища опоры, поддержки или ответа, а только по-звериному тихо рыча, он кусал тонкие губы и прячущийся язык. Иоахим целовался на жизнь вперед, потому что знал, что такой возможности может больше не представиться. Да и не очень-то много было в его предшествующей жизни поцелуев. Только с женой, и то весьма целомудренно. Гиммлер никогда его не целовал. И поэтому теперь, следуя внутренним инстинктам, Пайпер бросался на чужие опухшие губы и смыкал на них свои скошенные резцы, ловя возмущенные возгласы и невнятные попытки отстраниться. В какой-то момент он все-таки сделал это — отстранился, чтобы избавиться хотя бы от сковывающего движения тяжелого пальто. Взъерошенный донельзя, возбужденный и злой, Хартманн тут же ревностно притянул его обратно, кусаясь в ответ. Только после этого Пайпер впервые за последние десять лет счастливо улыбнулся. Или, скорее, недобро ухмыльнулся, но зато абсолютно искренне. С силой, достойной бурого медведя, Пайпер, немного подпортив последнее, уложил Эриха на сиденье лицом вниз. Чуть не сломав к чертям не желающую расстегиваться пряжку ремня на брюках Хартманна, Иоахим все-таки справился с ней и, резким движением сдергивая штаны, заставил Эриха приподняться на коленях. И плавным нажатием беспрекословно сильной руки под тканью рубашки по мягкой линии позвоночника — выгнуться в спине. Эрих, снова вспомнив про «давай все-таки не будем», попытался перевернуться на спину, но шансов у него больше не было. Шипя от боли, на вдохе вскрикивая и пытаясь хоть за что-то держаться, ему пришлось лицом к лицу столкнуться с тем, что никакая Пайпер не жертва обстоятельств. Не невинная овечка, а самый настоящий волк. И несколькими днями ранее думать в собственной прихожей, что дела обстоят наоборот, было глупостью. Потому что Пайпер преступник. Чертов нацист и убийца. Преступник, насильник и мучитель, и нет в нем ничего хорошего... - Лучше бы тебя повесили, сволочь! - перемежаясь с едва слышными хриплыми ругательствами, просипел на выдохе Хартманн. Пайпер измучено застонал в основание его шеи, сжимая зубами край ворота рубашки, и сцепил пальцы свободной руки (другую мертвой хваткой держал на выступающей тазовой кости) на светлых волосах, двигаясь все жестче и грубее. В дверь кто-то деликатно постучал. Иоахим чертыхнулся, но не остановился. - Что вы хотели? - безучастно крикнул он запыхавшимся голосом. - Прекратите безобразие! Я позову полицейского! - ответили ему дребезжащие охи какой-то старушки. - Да, мы уже все... Не зовите... - Пайпер наклонился и постарался укусить Эриха в затылок. Просто заскользил передними зубами по волосам, позволяя их кончикам застилать глаза и нос. Много времени не понадобилось, Пайпер хрипло вспомнил чью-то мать и еще несколько раз рефлекторно дернувшись, затих, тяжело дыша. Спустя несколько безмолвных секунд, Эрих начал предпринимать попытки выбраться. - Мне больно, отпусти меня уже... - злобно прошипел он. Пайпер нехотя отстранился, натягивая штаны, и, заливаясь беззвучным довольным смехом, помог Эриху принять сидячее положение. - Ну что, ты спасен? - Эрих кипел возмущением и прислушивался к резкой боли, оценивая ущерб. - Можешь валить отсюда, вон мы еще даже от станции не отъехали, псих. Пайпер извернулся и погладил его по оголенному бедру. Эрих нервно дернулся и скинул его руку, одевая штаны. - У тебя есть покурить? - Нет, - резко ответил Хартманн, успокаивая дыхание, перевел взгляд за окно. В окне мирно простирался соседний перрон, несколько людей стояли там, кто-то читал газету, кто-то разговаривал. Мысль, что их могли заметить была запоздалой и бесполезной. - Я серьезно. Убирайся к черту, не хочу тебя видеть, ублюдок. Пайпер добродушно улыбался глядя в профиль на его злость. Он поднял руку и погладил Эриха по скуле, где осталась красноватая отметина от удара. Хартманн снова решительно отбросил его руку, при этом раздраженно цокнув. - Не трогай меня! Я к тебе по-хорошему, а ты так... Я теперь ходить не смогу, неужели нельзя было аккуратнее, зачем так грубо? - на последних словах его голос почти сорвался. - Потому что я люблю тебя, китенок. - Еще чего скажешь? - Я умею кое-что делать, - Пайпер, не понимая, откуда взялась эта легкость, скатился с сиденья на пол. Эрих испуганно и настороженно подобрался и, поняв, что тот собирается сделать, попытался остановить. - Что еще значит «умею»? Ты с ума сошел!.. Не надо... Ай ладно, давай, - уже в следующую минуту Эрих, удерживая уже совсем другой стон, схватился рукой за мягкие волосы на макушке Пайпера. От такой нежности и аккуратности, но в тоже время абсолютной уверенности не оставалось места даже для дыхания. Эрих плохо справлялся с удерживанием криков и нахождением в неподвижном состоянии. Он все пытался смотреть в немного запотевшее окно.... На низкое небо, на ворон у забора. Но его взгляд магнитом тянуло к собственным коленям. А потому Эрих закрыл глаза, съехав спиной по спинке. Пайпер делал это так, как будто наказывал себя. Как будто специально втаптывал в грязь свои преступления, в которых был не виноват, но за которые взял ответственность, и в этом было что-то от праведника, несущего крест на Голгофу. Только этот крест был не так уж тяжел, в необозримо далеком прошлом Иоахим раз и навсегда научился нести его с бездумной непринужденностью. Пайпер ненавидел и презирал себя за каждое свое движение. И именно поэтому продолжал, давясь темными воспоминаниями и отступающей под напором стыда болью. И ему нравился неспокойный и ерзающий на месте Хартманн. Его дыхание, путающее вдох со свистящим выдохом, его фарфоровая китайская кожа и стойкий запах овчины от его ремня. Или от него самого. Не удержавшись, Иоахим сполз свободной рукой к своим брюкам. Как будто в тюрьме никогда этого не делал. Как будто даже и не умел. Собственные движения казались грубыми и неловкими. Но всхлипы Эриха сквозь плотно сомкнутые губы исправили и это. Злиться было уже невозможно. После того как Пайпер аккуратно сплюнул свой недолгий позор в платок и им же вытер рот и, будто ничего и не было, снова спросил покурить, Эрих, поблуждав руками по карманам, нашел в одном из них пачку и, погружая Пайпера в собственные расширенные зрачки, поднес к его усталому лицу горящую спичку. Иоахим крепко взял его за руку, преданно заглядывая в глаза. А потом легко поднялся, оперевшись на его колено, и сел рядом, положив голову ему на плечо. Пайпер закашлялся от непривычки, ведь курил он редко. Хартманн, кое-как встав на подгибающиеся ноги, неторопливой пулей выкатился в коридор. Хотел и вовсе на улицу, туда где похолоднее, но поезд в тот момент уже тронулся. Каждый шаг казался телу неестественным и непривычным и причинял Эриху чувствительную и даже в чем-то приятную боль. И это было отвратительно — чувствовать где-то в глубине себя этот постыдный малодушный отклик. Отвратительно, но хотелось сильнее. Хотелось под каким-то определенным углом выгнуть позвоночник, чтобы все встало на свои места. Промучившись этим с полчаса, Хартманн все-таки вернулся в купе. И увидел, что Пайпер глубоко и крепко спит, сложив руки на столике у окна и уложив на них голову. Эрих простоял несколько минут, не зная, что теперь делать. Потом, стараясь не шуметь, сел напротив и достал из своих вещей книгу. Но как ни старался читать, Пайпер занимал все его внимание. Особенно интересным казался встрепанный беспорядок волос на его голове. И складки кожи на шее. И даже ткань рукавов его свитера. Чего уж говорить о его выглядящей слишком худой спине, что опускалась и поднималась с неровными интервалами. Эрих долго рассматривал его, а потом тоже умостился на столе, повернув голову к бегущим за окном лесам. Но через несколько минут не удержался и провел пальцами по волосам Иоахима против роста. Они были мягкими и тяжелыми,эти потерявшие яркость темно-русые волосы. Хартманн так и сидел, перебирая в пальцах прядки и смотря в окно, пока не стемнело. С наступлением ночи проснулся преступник. Проснулись его ночные тревожные чудовища и стали рыскать между колесных пар. Эрих сделал вид, что спит, прислонившись к стене и закрыв глаза. Пайпер тем временем вышел из купе, вернулся, снова вышел, долго копался в своих вещах, затем, закрыв руками лицо, несколько минут простоял возле двери, словно призрак. А потом сел рядом с Хартманном и принялся на него смотреть, не мигая и не меняясь. Эриху стало окончательно не по себе, и он выдал себя. И тут же, не выказывая протестов, был увлечен в долгий, лишенный дыхания ночной поцелуй, с каждой секундой все более грубый и отчаянный, закончившийся для Иоахима на полу. Он не спешил подниматься. Улегшись щекой на колено Эриха, и, обнимая его ногу, Пайпер начал, наконец, говорить. Медленно и не торопясь, но порой сбиваясь с темы на тему. Говорить обо всем, что у него на душе. Начиная многократным «спасибо» и бесславным поражением на войне и заканчивая еженедельными письмами с угрозами и страхом перед будущим, который прямо в этот момент исчезал. Хартманн гладил его по волосам и смотрел на ночные огни проносящихся мимо городков. В купе было темно. Ночь была ветреной. Рваные облака неслись по небу быстрее поезда. В просветах мигали звезды. Эрих вслушивался в звуки самого благородного и красивого немецкого голоса из всех, что он слышал, и с каждым произнесенным словом все больше корил себя. За то, что не понял сразу. Что был эгоистом. И что даже сейчас делает все неправильно. Врет. Хартманн захотел исправиться и, наклонившись, уткнулся носом в волосы Пайпера. Сокровенным шепотом поведал, что это просто такая ночь, и завтра все станет как было. И снова один из них будет хотеть одного, а другой другого. И снова они станут разными. Но только не сейчас. Сейчас Эрих гладил пальцами бледное в темноте лицо Иохима и обещал. Что спасет его. Что они вместе спасутся. Темной ночью, когда ветер гудит в проводах, и запоздалые пули свистят по степи, до этого рукой подать. Эрих брал его за руку. И глядя друг другу в глаза, наконец-то, только здесь и сейчас, наедине и под стук колес, они имели право собой гордиться. Они разговаривали. Вспоминали свою землю. Свою потерянную, для них навсегда единственную и прекрасную родину. И то, ради чего они жили. Смысл их жизней, огромную и многогранную войну и маленькую, заключенную в черных Железных крестах нежность, что была поселена в них с самого начала. Хартманн брал его за подбородок и как ребенку говорил: «Вот увидишь, придет время, когда не останется больше тревог. И любовь больше не разобьет твое сердце, а лишь разгонит страхи. И смотри, это время, оно - сейчас. Так давай переберемся через холм и посмотрим, что ты найдешь там. С благодатью в своем сердце и цветами в волосах...» Эрих понятия не имел, что несет, но ветреной ночью это имело смысл. Пайпер преданно слушал его, не поднимаясь с пола и обнимая его колени. И в его серых глазах стояли серебристые в ночном свете слезы. И он говорил тоже. «Ты так мне нужен. Я ведь стремлюсь к тебе, как к свету, потому что ты лучшее, что у меня было. Я преступник. Видишь, как я раскаиваюсь? Теперь я понимаю, что было правильным. Теперь понимаю. Вот почему я держусь. Вот почему я держусь за то немногое, что имею, — за тебя. Вот почему я держусь...» Эрих согласно кивал и прижимался своим горячим лбом к его и твердил, что согласен, что отдаст свои глаза, свой рассудок и свое сердце... Ах да, мое сердце у тебя. Ты не потерял его? Я оставил его тогда, в сорок втором... Пайпер сначала не понял, но потом грустно, сквозь слезы улыбнулся. Конечно, оно у меня, в целости и сохранности. И поэтому мне больно за двоих. Отдать его тебе? Нет, не нужно. Да и все равно, это невозможно. Пусть остается с тобой, мне так спокойнее... Пайпер говорил «Я люблю тебя, mein süße kleine Spatzchen». Эрих говорил, «я люблю тебя, der Blauwal». И я никогда тебя не оставлю. До тех пор пока не настанет время, когда ты поймешь, что нет больше слез. И любовь не разобьет твое сердце, а лишь разгонит страхи. Переберись через холм, и ты увидишь благодать в твоем сердце и цветы в волосах... И все снова шло по кругу в этом удивительном железнодорожном январе. Может, Пайпер просто ходил во сне, как это с ним бывало. Может, Эриху снилось что-то очень странное и тревожное. Может, в просветах скорых облаков мигали звезды, и в головы спящих в поезде людей забивался холодный, несущий болезни ветер и гулял там, наполняя мысли замерзшими цветами и разгоняя страхи. Ну а может, Хартманн и Пайпер просто подхватили на вокзале какой-то маленький вирус, неприятный, но не опасный. Легкая форма ОРВИ хозяйничала в людях только одну, самую первую ночь. Застилала сознание, заставляла бредить, лишала сна и, наоборот, давала сон, очень тяжелый и мечущийся по жаркой подушке... На следующее утро этот безобидный вирус остался лишь легкой саднящей болью в горле. Искусанными, болезненно покрасневшими поутру губами и опухшими веками. Потаенным желанием прокашляться. Но в любом случае, на следующее утро стало легче. Пайпер, щурясь от нового рассвета, укладывал тяжелую голову к Эриху на колени. И в этот момент явственно чувствовал, что внутри у него идет долгожданное выздоровление.

***

Пайпер не торопясь шел по серо-зеленому полю мокрого старого шелка. Стояло седое утро, старая трава клонилась к земле от тяжелого, упавшего ночью и исчезающего ближе к полудню снега. Вокруг стояли неприступные, полные зимнего безмолвия сосновые леса. Они расступались здесь, открывая пространство большому полю, взлетной полосе и нескольким строениям, в которых мирно проводили свои дни самолеты. Серые небеса висели низко, почти напарываясь брюхом на верхушки сосен. Погода явно была нелетная, но летчики все равно летали. Невысоко плыли над лесом и выписывали круги. Пайпер не знал, зачем это делается, и ему было в общем-то все равно. Это утро было шестым. Точно таким же, как и предыдущие пять в Ольденбурге. Этим утром Иоахим, как и пять раз до этого, прошел через несколько полей, дорог и просек. Ноги успели промокнуть в неподходящей обуви и вконец заледенеть. Но Пайпер точно знал, что больше никогда не заболеет. Вот уже в шестой раз он проснулся в шесть утра, вместе с подъемом Эриха. За минуту до шести Хартманн завозился. Принялся упорно выкручиваться из крепких и теплых ночных объятий. Пайпер разбудился и только крепче его обнял. Стал осторожно целовать выступающие шейные позвонки, кусать краешки ушей, зарываться носом в светлые волосы и делать все то, к чему приводит сонная неразбериха. Эрих напряженно сопел, не произносил ни слова и продолжал выкручиваться с вежливым упрямством. В конце концов, Пайпер отпустил его и перевернулся на другой бок, чтобы продолжить уютный сон. Хартманн бесшумно, словно юркая птица, двигался по своей служебной квартире. Плескал водой, ерзал молнией, шелестел одеждой, побрякивал посудой. Собравшись, он вернулся к кровати и погладил спящего Пайпера по руке. И ушел. Тихо хлопнул дверью. Пересчитал ногами несколько ступеней — дальше Иоахим уже не слышал. Следующее, что он уловил — это тарахтение машинного двигателя. Автомобиль несколько минут прогревался. А затем звук исчез, очевидно умчавшись в даль по дороге. И только после того Пайпер открыл глаза и сел на постели. Посидел так несколько минут, сонно почесываясь и зевая, поежился от холода и поморщился от первого света, пробивающегося сквозь занавески. Не торопясь и спокойно улыбаясь, умылся, позавтракал, с любовью застелил кровать, с нежностью помыл оставленную Эрихом посуду, навел порядок. И затем вышел из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь. Выйдя на улицу, запахнул пальто, поднял воротник и, щуря глаза от ветра, пошел с каждым днем все более знакомой дорогой. С окраины маленького города несколько километров до прячущегося в занесенных снегом полях и безмолвных лесах аэродрома. Пайпер успел насквозь промерзнуть. Успел провернуть в голове не одну сотню мыслей, ни одна из которых не причиняла больше ни боли, ни опасений, ни даже неприятной досады. Все было хорошо. Руки в карманах больше не согревались, а кожа больше не противилась режущим ударам ветра. Небо казалось низким. Сначала. Потом Иоахим начал различать то, ради чего и шел так далеко - плавно кружащиеся точки самолетов. Небо мигом приобрело недосягаемую высоту и наполнилось мерным гулом. Пайпер с едва оттеняющей губы улыбкой следил за самолетами, пытаясь угадать, сидит ли в одной из кабин Хартманн... Может, это он. Летает невысоко, переворачивается в воздухе, пугает тревожных птиц. Иоахим замедлил шаг, запрокинул голову и закрыл глаза, ловя шум приближающегося двигателя. И ему даже начало казаться, что и он тоже в небе. Тоже летит. Вместе с Эрихом. И это и есть то, что он обещал себе много лет назад, когда его казнь отменилась. Он счастлив. Наверное, если ему когда и можно быть счастливым, так это сегодня. И завтра. И вот уже пять дней. А сколько счастливых спокойных дней впереди, считать совершенно не хотелось (день такой был один, но не знать этого было легче). Чувствуя себя успокоенным и прощенным, а потому не обращая внимания на холод, Иоахим долго бродил между ангарами и зданиями, пока внутренние навигаторы, как и пять раз до этого, ближе к концу рабочего дня, не привели его к Эриху. В этот день Хартманн помогал одному из механиков проводить операцию на вскрытом брюхе одной из железных птиц. Пайпер не хотел попадаться на глаза незнакомому человеку, и поэтому ждал, скрывшись в тени. С нежностью смотрел на Хартманна, наслаждаясь покоем у себя на сердце и неверным теплом неотапливаемого ангара. От внимания Иоахима не уклонилось, что чем ближе стрелки наручных часов клонились к семи, тем раздражительнее становился Эрих. Это возымело действие, он поругался с механиком и с гневными начальственными криками выставил того из ангара. А после с каким-то немного испуганным, воробьиным и робким выражением лица оглянулся. Пайпер, ступая по-тигриному бесшумно, сумел подобраться к нему незаметно. Так, чтобы Хартманн нет-нет, а вздрогнул от его появления, хоть ожидал этого с минуты на минуту. Тихо и благодушно беседуя на отвлеченные темы, Иоахим помог Эриху отмыть от машинного масла и запаха грубого льна рабочих перчаток руки. А потом целовал эти руки, совершенно искренне восхищаясь идеальностью формы отросших миндалевидных ногтей и редкими белыми пятнышками на них, говорящими о недостатке витамина А. Нет. Эрих осторожно спрятал руки в карманы. Это называется лейконихия. Микроскопические пузырьки воздуха, затесавшиеся в слои ногтевой пластины, остаются там россыпью молочной алмазной пыли. Пайпер остался при своем мнении. Счастье, несчастье, деньги, дорога, любовь. Судя по ногтям Эриха, больше всего ему грозило дорог и любви. А вот денег и несчастий почти не предвиделось. Словно они лучшие друзья, Пайпер закинул руку Эриху на плечо и повел его к выходу. Уходили долго. Долго запирали замки, Эрих долго болтал со сторожем, пока Иоахим грелся сам и грел машину. Затем Хартманн сел за руль и плавно повел служебный автомобиль по ровной, как и все остальные в Германии, грунтовой дороге. Эрих рассказал, что скоро насовсем переедет в эти места. Работы станет больше, и он перевезет сюда из Штутгарта жену и дочь, чтобы не мотаться лишний раз. Иоахим всю дорогу смотрел прямо перед собой. И лишь когда Эрих спросил «Почему ты молчишь?», сделал то, что делал пять раз до этого. Нашел в полутемной кабине на краю сиденья руку Эриха и перепутал его пальцы со своими. Так они проехали всю дорогу, расставаясь для переключения скоростей и снова соединяясь. Оставив беззащитную машину под холодным январским небом, они вернулись в квартиру Эриха. Она была однокомнатной и располагалась на втором этаже небольшого дома в баварском стиле. Дверь с легким щелчком закрылась. Эрих пошел устало переодеваться в домашнее. Пайпер пошел небрежно ставить на газовую плиту чайник. Торопиться некуда. Вся ночь впереди. И вся жизнь впереди, чтобы отоспаться за эти ночи. И годы и годы впереди, чтобы бережно перебирать в памяти эти минуты. Вот прямо эти. Иоахим специально обжег себе пальцы, чтобы посредством боли запомнить, как хорошо и спокойно ему сейчас. Он прекрасно знает, что умрет одиноким. Останется один далеко отсюда. Да, совсем скоро он отправится домой. Домой, а потом в другое место, которое тоже со временем назовет домом. И только Бог знает, какое из этих мест станет последним. Поскольку смерть уже и так достаточно прибрала к рукам, и теперь вполне может дать одному раскаявшемуся и прощенному преступнику немного времени. Немного времени — хотя бы только эти последний сутки. Ну и завтрашнее утро. И день, который пройдет в дороге к Штутгарту. И Пайпер не боится, что все вот-вот закончится. Он уже достаточно спасен, чтобы жить дальше. И если ему и страшновато от мыслей о будущем, то точно не сейчас. Потому что сейчас он носит благодать в своем сердце и цветы в волосах. И сейчас это нерушимо. …Когда вечер уступил права наследования ночи, чудовища вновь проснулись. Теперь уже успокоенные, голодные и мощные. Сильные, как океанские штормы, и удивительные, как рассветы после грозы. Пайпер долго и вдумчиво целовал Эриха, зажав между раковиной и собой. Его пальцы мягко сжимались на шее из фарфоровой слоновой кости. Терли нежную кожу до маленьких пушистых катышков на подушечках больших пальцев. Надавливали на выступ гортани, до глухих мягких хрипов. Пайперу очень нравилось чувствовать под пальцами эти чуткие движения, когда Эрих сглатывал или вздыхал. Иоахим переходил губами на его шею и целовал, забывая о том, кого целует. Забывая, что раковина жалобно накреняется от слишком большого на нее давления. Хартманн поднимал руки и понуро обнимал его. Устало укладывал голову на его плечо и перебирал в пальцах волосы, нервно дыша. - С Мечами и Бриллиантами, да? - едва слышно спросил Эрих утыкаясь носом в его ухо. - И Дубовыми листьями, - Пайпер оторвался от его шеи и за руку потащил к кровати. Сев на нее, все с той же скромной улыбкой стал расстегивать на нем одежду. А затем, ловко подхватив, словно безвольную игрушку, уложил на кровать. И забрался сверху, закрывая своей спиной от всего мира. Хартманн, немного дрожа, обнимал его, ловил руками и прижимал к лицу его предплечья, проверяя губами рельефное сплетение вен и артерий. А Пайпер целовал каждый сантиметр его кожи. Каждой кости говорил, что любит. Иоахим делал ему минет, находя в этом что-то упоительное и уносящее от реальности в какое-то нездешнее небо. И в тот момент Пайпер не находил в этом ничего постыдного. Наверное, дело было в том, что Иоахим точно знал, что больше никогда и никому такого не сделает. И Эриху тоже никто не сделает. А потому Иоахим прислушивался к каждому издаваемому Хартманном звуку. Ловил нужные направления и скорость. И как только Хартманн начинал восхищенно ругаться, сжимать в кулаках его волосы и просить, Пайпер позволял ему прочирикать что-то сдавленное. А потом было погружение в глубь океанов. Пайпер трахал его. Да, именно так, уверенно и по-тигриному. Точно так же, не торопясь и мягко заставляя принимать позы, какие только мог придумать, ничего не стесняясь и ничего не боясь. До тихих криков и капель крови на простыне. А затем снова, по новой. Пайпер просто растворялся в этом, находя забвение. Хоть в забвении больше не было необходимости, все было в порядке. В порядке. Два сердца бились рядом. Гроза прошла, разогнав страхи. Все на своих местах: благодать - в сердце, цветы - в волосах. …Эрих лежал на кровати, спрятав лицо в подушку. Он старался не двигаться, он больше вообще никогда не хотел двигаться, потому что не испытывал ничего кроме боли. Огромной и тяжелой физической боли внутри, образовавшей в нем пустую бесчувственность. Было тысячу раз больно, привычно-мучительно и как всегда невыносимо. Пайпер, твердо опираясь руками на его исполосованные плечи, плавно двигался в нем, едва постанывающем и смертельно уставшем. Сомкнув губы на синяке от старого (времен прошлой ночи) укуса, Пайпер сильно, до жалобно щелкнувших ребер, обнял его. И замер на несколько секунд, в прямом и переносном смысле делая своим соучастником и наполняя изнутри чем-то преступным. Своим преступлением и несмываемым пятном криминальности. После этого Иоахим перевернул Эриха на спину и заглянул в глаза. Хартманн предпочел закрыть их и фальшиво улыбнуться. Пайпер поцеловал его, долго и властно, а затем поднялся, грациозной походкой старого хозяина прайда пошел в ванную. Эрих с болезненным стоном перевернулся обратно на живот. Ему было больно. Снова. Это была настоящая зияющая дыра не только в теле, но и в душе, на том месте, где должно было быть сердце. Все это было слишком долгой пыткой. И что самое мучительное, Эрих сам взвалил на себя обязательство добровольно идти на эту пытку и делать вид, что ему нравится. Он не мог просто взять и уйти. Был не в силах и не в возможностях прекратить этот кошмар. Он чувствовал на себе какой-то наваливающийся вместе с ночью гипноз. Какой-то колдовской туман, ведьминский заговор, основа которого лежала в дьявольском свете далеких звезд в глазах Пайпера... Эриху казалось, что у него все в внутри в огне. Да, Иоахим был осторожен и в той степени, насколько это возможно, нежен, но одной осторожностью тут было не обойтись. Внутри все было пусто выжжено, как в еврейском гетто. Холод преступления против человечности вымел все поганой метлой, оставив лишь тупую боль, поселившуюся внизу спины, казалось, навсегда. Все, чего ждал теперь Эрих — это момента, когда все закончится. Эта ночь, как и пять предыдущих (впрочем, самая первая была не такой уж плохой, да и вторая тоже), следующее утро и следующий день. И потом все. Эрих будет со своей семьей. В одиночестве и в безопасности. И эта чертова преступная и болезненная любовь, от которой никуда не деться сейчас, больше не будет рвать его изнутри. Она развеется, как туманная морось после грозы. И больше Хартманн ни за какие коврижки не останется наедине с этим чудовищем и ренегатом. С Иоахимом Пайпером. Чья жизнь разрушена до основания и не имеет смысла больше. Потому что он преступник. Он убийца. Он негодяй. Он все путает в сознании Эриха, подменяя идеалы, желания и стремления, меняя наслаждение со страданиями местами и наоборот. И в нем нет ничего хорошего... Но до боли, до слез и до крика прекрасного в нем бесконечно много. Он весь прекрасен, как грозовой рассвет на той стороне холма, как благодать в его сердце и цветы в его темных волосах... Но все это не мешает ему быть преступником. Нисколько не мешает, наоборот, именно это его преступником и делает. И Хартманн почти ненавидит его. За то, что тот, заслуженно сгорев когда-то давно на костре святой инквизиции, дымится и горит до сих пор, и теперь всемогущим призраком нависает над Эрихом, лишая воли. Лишая возможности отказаться. Запрещая говорить нет. Хартманн весь в его власти, весь у его ног — как украденная шкатулка с драгоценностями. Как похищенная жертва, которая в глубине души сама хотела быть изнасилованной, и теперь не имеет права проситься домой раньше времени. А Пайпер — преступник. Гипнотизер и фокусник. Мучитель, остро нуждающийся в спасении. И он берет свое причитающееся спасение, берет, как вымирающее животное, будто так и надо. Спасается, мучая Эриха... Хартманн снова услышал его мягкие шаги по вытертому ковру. Пайпер снова забрался на кровать и навис над Эрихом, покрывая поцелуями его спину. Пропустив руку под живот и шепча что-то ласковое и утешительное про «последний раз», заставил подняться на колени. Эрих, низко опустив голову, сделал это и выгнулся в спине, раскрываясь для очередной порции преступлений и наказаний. И он должен их принять, потому что для Пайпера это спасение. Удивительный способ спасти свою великую душу. И Эрих волею судьбы должен ему помочь, потому что любит его безумно... Уверенно наваливаясь на него всем своим весом и вдавливая обратно в скрипящую кровать, Пайпер легко вошел в него. И стал двигаться, размеренно и резко, как медленная смерть от перетянутой веревкой шеи. Иоахим сжимал ладони на его плечах и то и дело повторял, как сильно любит его. Хартманн стонал в ответ что тоже любит. На самом деле он просто всхлипывал, мучительно сознавая, что и правда какая-то садомазохистская любовь и бесконечная разрывающая боль борются в нем. И последняя, как ни странно, выигрывает. Все, чего Хартманн ждал — это когда все закончится. На этот раз навсегда. Все закончилось нескоро. Иоахим уснул только перед самым рассветом, много после утреннего боя в рельс. Хартманн сидел на кровати рядом, сцепленный в кольцо его сильных рук, и, кусая ногти, любовался им. Измученным, красивым и благородным. И ненавидел его. До желания взять подушку и опустить на его успокоенное лицо. Просто закончить земные метания этого преступника, который все равно остаток земной бесконечности проведет в адских котлах. Но вместо этого Эрих прилег рядом с ним и прислушался к биению его гулкого сердца. Удары были редкими и размеренными. Одно сердце. Второе вновь билось в груди у Хартманна. Действительно билось. Вернулось обратно. Снова, после стольких лет было с ним. Сердце, успевшее почернеть и обуглиться в прогорклой груди преступника... Значит, все закончилось... Вылечился... С запоздалым облегчением Хартманн перевел дыхание. Не скоро он сумеет снова нормально ходить. Наверное, никогда. Эрих провел ногтем по россыпи пятен крови, которыми была там и тут усеяна простыня. Как же это неправильно. Как же это плохо. Как преступно. А Пайпер дышал ему в затылок, ровно и спокойно и был таким своим, что Эриху хотелось поцеловать его искусанные губы. Но нет. Ты выглядишь как ангел. Ты ходишь как ангел. Ты говоришь как ангел. Ты целуешься как ангел. Но теперь у меня есть мудрость. Я знаю. Ты дьявол под прикрытием. Да, это ты. Я думал, что я в раю с тобой. Нет. Одни только небеса знают, как искусно ты мне врешь. Ты не тот, кем выглядишь... Ты преступник. Один только Бог спасет меня. От дьявола в твоих глазах.(2) Пайпер тем временем делал вид, что спит, но на самом деле следил из-под прикрытых век за Эрихом. Хартманн сидел рядом, ссутулившись, все такой же желанный, каким будет всегда, но Иоахим решил больше его не трогать. Пайпер не понимал, почему Хартманн уставился на него с таким выражением лица. Но Иоахим прекрасно знал это выражение и те чувства, которые за ним кроются. Он сам не раз сидел с точно таким же видом, смотря на своего безмятежно спящего (или только претворяющегося спящим) мучителя. Возле широкой кровати в итальянских покоях рейхсфюрера стояло зеркало. Иоахим не имел права уйти без разрешения и тоже разрывался между желанием убить Гиммлера прямо сейчас и потребностью свернуться послушным клубком у его ног. В такие моменты, проснувшись, Генрих гладил его по подбородку и говорил, что все в порядке. Пайпер, заученно отводя взгляд, кивал, пока в голове мельтешили мысли о том, что ни в каком все не в порядке, а самом настоящем хаосе. И он в ловушке, в которую сам умудрился забраться. И отсюда не выбраться, разве что какая-нибудь война избавит его от стыда и боли... Теперь Иоахим понимал, что чувствует Эрих, глядя на него. Теперь Иоахим понимал, что чувствовал и чем руководствовался Гиммлер. Какой благодетелью с его стороны было отпустить. Отпустить любимое, необходимое и самое красивое и чистое существо на свете. Отпустить, когда любишь, потому что понимаешь, что затопчешь. Что если оставишь при себе, то еще пара дней, - и все будет совершенно загублено... Пайпер сел на кровати и поймал немного испугавшегося Эриха за подбородок. - Все будет хорошо, - Пайпер произнес это, уверенно и ласково улыбнувшись. Как улыбается победитель проигравшему. Как улыбается конвоир, давая сбежать прекрасному преступнику. Как улыбается насильник, отпуская свою одуревшую от счастья избавления жертву, когда она уже и не надеялась выбраться из темных подземелий живой... Как улыбался Гиммлер, когда подписывал указ о назначении Иоахима на восточный фронт. Лети, птица, я тебя отпускаю. Оставь несколько перьев в моей ладони. Я буду любить тебя вечно. Как никто другой. Но я отпускаю тебя, потому что тебе слишком больно и тяжело быть со мной. Я сильный. Я справлюсь без тебя. А ты славный. Ты погибнешь со мной, mein harpuniertes Walchen. Это ведь Гиммлер его так назвал, посоветовав прочесть "Моби Дика"... Они молча попили кофе, навели порядок в доме и пошли на вокзал. При дневном свете от Пайпера не укрылось, как побледнел, осунулся и измучился за эту неделю Эрих. Иоахим больше не трогал его. Только, пользуясь последней возможностью, целовал всю дорогу до Штутгарта. Иногда переходя на шею. Иногда опускаясь к рукам. Не зная усталости или сожалений. Не раскаиваясь больше в своих преступлениях, а отводя им в своем разросшемся сердце определенный угол. По соседству с благодатью.

***

Они расстались в Штутгарте в пятьдесят восьмом. Прикрывая воротником куртки саднящие губы, Эрих кисло кивнул на прощание. «Auf Wiedersehen». Пайпер грустно улыбнулся и, не стесняясь ранних пассажиров, погладил его по щеке. «Увидимся в твоих снах, воробейчик». Они расстались, чтобы встретиться еще не раз. Чтобы видеться по нескольку раз в год, когда Эриха снова магнитом потянет в Штутгарт. Все-таки здесь большинство знакомых, здесь большинство родных могил. Здесь всегда ждет стареющий Иоахим Пайпер, делающий неплохую карьеру на заводе Порше. Они сыграли не в одну партию в шахматы в осеннем парке. Они провели не один вечер за чашечкой кофе на Замковой площади или кружечкой чая на вылизанной до немецкого блеска кухне. Каждое лето они, делая вид, что едва знакомы, крутились вместе возле военных самолетов во время парада. Эриху приходило время летать как птице, а Пайпер с улыбкой запрокидывал седую голову и, прикрыв глаза от солнца, следил за его полетом, считая секунды, в то время как «опустела без него земля». Возможно, среди этих редких и, как Новый год, долгожданных встреч имел место нежный украденный поцелуй, с каждым годом все более целомудренный. Пару раз они даже выехали вместе на природу. Разумеется, тут не обошлось без жен и детей. На рыбалку. Это было в августе, Иоахим и Эрих, одетые в легкие рубашки и шорты, сидели напротив друг друга в деревянной лодке среди сачков, удочек, озерной глади, цветов кувшинок и камышовых зарослей. Они обсуждали что-то очень смешное и громко смеялись, распугивая последнюю рыбу. А потом, так ничего и не поймав, они пошли прогуляться в лес. Вернее, пошел только Пайпер, а Хартманн тенью последовал за ним, как только тот скрылся из виду. Пайпер стоял на пригорке, чуть приобняв сосну, и смотрел в небо, о чем-то размышляя. Хартманн остановился на безопасном расстоянии позади него и закурил сигарету, смотря на залитую солнцем, любимую, ненавистную и родную, как сама родина, худую спину в клетчатой фланелевой рубашке. Спина Иоахима была залита солнцем, и Эрих боролся с желанием подойти и обнять его. В лесу громко пели птицы и гремели кузнечики, с озера доносился плеск катамарана и детский визг. Теперь это уже было ничем не чревато. Теперь, через столько лет, Хартманн мог спокойно, и себе и ему сказать, что любит его, и, как бы там ни было, прощает за все. За все преступления и прегрешения вольные и невольные. Хартманн совсем уже было хотел двинуться с места и излить душу, но Пайпер его опередил. Уловил запах дыма и обернулся. По-орлиному сощурился от яркого солнца и склонил голову на бок. Может, среди этих долгих солнечных и спокойных лет и притаилась любовь. (1) - Leonard Cohen - Famous blue raincoat (2) - Elvis Presley — Devil in disguise