Criminal

Июль семьдесят шестого был ветреным и пасмурным. В прохладном воздухе вместе с редкими облаками мошек с реки разливалась тревожность и тоска. По ночам все над той же рекой стоял прозрачный туман, и тонко плакала кукушка, не давала спать. Иоахиму даже хотелось попробовать найти ее и подстрелить. Уж очень одиноко и жалобно было слышать ее эхо безутешности. Французская кукушка напоминала о российских степях восточного фронта. Тогда, ужасно давно, летом сорок третьего из редкого перелеска где-то под Смоленском летели точно такие же прекрасные в своей печальной однообразности песни. И точно так же Пайпер не мог уснуть из-за деликатных, с перерывом в пять секунд напоминаний о том, что эта ночь тише и нежнее всех остальных (так цени ее, запоминай). Кукушка неслась на многие километры, сочетаясь с едва слышным гулом далеких взрывов, и часами не хотела замолкать. А на следующий день началось Смоленское наступление Красной армии... В последнее время Иоахим с умудренным спокойствием замечал, что готовится что-то значительное. Это виделось в Везульском воздухе, как столб мути в застоявшейся воде. Стало как-то тише. Невидимая опасность кружила по окрестным дорогам. Тучи уже сгустились и теперь замерли низко над крышами, готовые взорваться громом. Старый пес взял привычку то и дело глубоко и тяжело вздыхать. На асфальте, заборах и стенах в Траве кто-то с завидным упорством выписывал черной краской изогнутые кресты и руны. Этими же крестами были усыпаны конверты писем с угрозами, адресатом которых Пайпер был уже много лет. Эти знаки должны были показать старому нацистскому преступнику, что скоро он за все ответит. За ним придут. Возмездие. Расплата. Страшный суд. Или просто подлое убийство старика после войны. Иоахим ждал этого, как закономерного исхода. Конечно не хотел умирать, но знал, что именно этим все и закончится. Иоахим привык к одиночеству. К нему он и стремился. И им наелся досыта за шесть лет во Франции. Из Германии Иоахим уехал и не жалел. Он не обманывался, что где-то в Европе ему будет лучше, чем на родине, но ехать дальше уже не было сил. Все те годы после освобождения, что Пайпер провел в Штутгарте, прошлое его не отпускало. Ему приходили порой подписанные, но чаще всего анонимные письма и посылки с мертвыми птицами, битыми стеклами и клубками червей. В посланиях чаще всего писали, что будь у него хоть капля совести, он должен бы застрелиться. А раз совести нет, то должен умереть самой страшной смертью. А потом еще вечно гореть в аду. Также в письмах раскрывались планы по поджогу его дома, убийству его детей, доносов на него и всего в таком духе. Иногда эта совиная почта прерывалось. Ничего не было слышно по месяцу, но потом все возобновлялось. Иоахим быстро научился, выгребая письма из почтового ящика, пробегаться глазами по первым строчкам и сразу распознавать, что в письме. Несколько почерков он даже узнавал. Но большинство писем были машинописными. Иоахиму хватало невозмутимости, чтобы не обращать на эти послания беспокойного внимания и прочитывать их не меняясь в лице, но его жена каждый раз пугалась и на несколько дней становилась отчужденнее и тише обычного. Иногда эти письма попадались на глаза его детям, но они были уже достаточно взрослыми, чтобы понять и смело сделать вид, будто это их не касается. Письма были не единственными угрозами. То тут то там Пайпера встречали неприязненные, узнающие взгляды. Кто-то мог встать и демонстративно покинуть помещение, когда Иоахим туда заходил. Кто-то мог ощутимо толкнуть его плечом в толпе. А то и прямо в лицо выпалить что-то гневное и полное праведной злобы. Кто-то пару раз в год неизменно подкидывал под дверь его дома мертвых кошек. В полицию обращаться было бессмысленно. Там можно было только посмотреть, как безразлично разводят руками, и послушать, как говорят что-то вроде «А что вы хотели?» Действительно, чего вы хотели? Неужели вы думали, что сможете жить как нормальный человек и благородно встречать старость? Это после Мальмеди-то? После Нюрнберга? Нет. Вы преступник, и поэтому до конца своих дней опускайте глаза, расходясь с приличными людьми на тротуаре. Бойтесь своего прошлого, своей собственной тени и крепче запирайте двери. Вздрагивайте от каждого резкого звука. И сидите тише озерной воды и ниже чахлой осенней травы, раз уж вам великодушно оставили ваше бесславное существование. В этой стране, которой вы отдали свою душу. Теперь ваша душа чернее угля и все это знают, так что будьте добры смирно сидеть на пороховой бочке, пока не выплыло еще несколько страшных нацистских секретов, коих несомненно осталось еще немало. Пайперу неоткуда было ждать защиты. Оставалось только смиряться. Сжигать письма в железном тазу на кухне. В очередной раз быстро ретироваться, если его узнают в общественном месте... «А, это вы... Разве вас не повесили?» Нет, не повесили. «Ну, на вашем месте, я бы далеко идущих планов не строил...» Пайпер вынужден был уехать из Германии, после того как его квартиру попытались поджечь. Никто не пострадал, да и пожар не задался, но продолжаться так не могло. Все, что держало раньше в Штутгарте теперь стало слишком зыбким. Давно забытым. Великая Германия, которой когда-то хотелось кричать «Да здравствует!» превратилась во что-то невнятное и постороннее. Эрих Хартманн не появлялся... Да и что там Эрих Хартманн? Пайпер забыл уже, как Эрих выглядел и как улыбался. Теперь уже годы странствий окончательно застили память и разделили их. Хоть и вместе они никогда не были. Пайпер знал, что Эрих с переменным успехом делает карьеру. Офицер военно-воздушных сил. Командир эскадры Рихтгоффен... Ходит в чине полковника и читает десяток ежедневных газет. Воспитывает непохожую на него дочку и летает по-прежнему виртуозно. Уважаем. Даже в некоторой степени любим той Германией, что теперь, стараясь сдержать нервную дрожь, высокомерно отворачивается от своих падших героев. От таких героев, как Иоахим Пайпер. Они теперь только преступники. Они теперь не больше чем темные зловещие пятна, которые рано или поздно исчезнут с отныне ангельски-белой одежды толерантной донельзя и уступчивой Германии. Понимающей, безответной, всепрощающей, вопреки всему поднимающейся из руин и бесконечно нежной Германии. Нежной ко всем, кроме тех, кто посмел отдать за нее прежнюю свои сердце, честь и душу... А Эрих Хартманн... У него никогда не было сердца. Да и чести маловато. Пайпер знал, что Эрих часто ездит в Америку. Чтобы делиться опытом с американскими пилотами, щуриться американским солнечным пляжам и примерять на своих по-прежнему светлых волосах головные уборы индейских воинов из розовых орлиных перьев. И вообще, чуть ли не американскую форму носить и черте чем заниматься... Пайпер вовсе не был настолько наивным и ревнивым, чтобы считать это предательством. Нет, он так не считал. Он просто окончательно отпустил. Ведь Иоахиму нужную для рабочих командировок американскую визу так и не дали. Впрочем, это было бы странно, если бы все-таки дали. Иоахим был заперт в родной Европе и был вполне с этим примерен. Может, инстинкты старого нациста и бегущего от закона преступника и звали его куда-то в Аргентину или Бразилию, но путь туда был слишком далек, да и поздно было. И бессмысленно. Ведь Пайпер уже отбыл свое наказание. Там, за океаном, вроде бы все еще существовало, вернее, маячило что-то тысячелетнее и арийское. Что-то до сих пор вякало, но это было только лишь жалкой насмешкой и слабой попыткой напомнить, что еще не все офицеры Вермахта давно мертвы. Иоахим с высоты своих одиннадцати лет заключения презирал этих людей. Этих упорхнувших в нужный момент Орлов Востока и Ангелов Смерти. Рано или поздно они разделят судьбу Адольфа Эйхмана и Клауса Барби. А даже если повезет и не разделят, то все равно останутся лишь отверженными. Преступниками без родины. Но с принципами. Но кому эти принципы нужны? Держаться за них теперь, когда само слово «Вермахт» стало отшумевшей историей, просто глупо. И Пайпер не поехал бы туда, даже если бы мог, даже если бы умудрился сбежать. Он гордился собой. Искренне гордился тем, что вел себя как мужчина, взял ответственность и на суде выслушал приговор как подобает. Выслушал, стоя прямо и с тяжело бьющимся сердцем и ужасной головной болью. Выслушал, и на губы наползла мимолетная рассеянная улыбка. «Я умру достойно». Но достойно не получилось. Получилось долго, муторно и невероятно тяжело. Но и это Иоахим преодолел. И еще и поэтому теперь ревностно цеплялся за свою законную относительную свободу, считал, что имеет право чувствовать себя не сбежавшей с корабля крысой, но по крайней мере крысой честной. Взявшей на себя грехи и понесшей наказание. А сбежать — значит дать повод себя преследовать. Последняя встреча с Хартманном была давно. Это было теплым безоблачным сентябрем, на пивном фестивале в Штутгарте. «Cannstatter Volkfest» - так гласили красно-белые транспаранты. Там было так красиво. Небо дышало первой осенью. Германия дышала мятежным концом шестидесятых и отвратительными на взгляд Иоахима песнями Битлз. Вокруг было полно счастливых людей с цветами в волосах, которым в кой-то веки было наплевать, если по соседству с ними посидит нацистский преступник. Пайпер помнил, как смотрел на Эриха через стол. Помнил, какие у него были усталые, снисходительно-ласковые и совершенно выцветшие глаза — едва разбавленный голубым застоем грубый лен, который от многократных стирок вот-вот порвется. Этой осенью что-то начало беспокоить Пайпера. Наверное, подбирающаяся на мягких лапах старость заставляла внимательнее присматриваться к переменам. И поэтому в тот день, во всем, что бы ни делал, Эрих был совершенно другим. Совершенно не похожим на того Малыша, что в сорок втором сбил свой первый самолет. Того очаровательного тонкого воробья уже давным давно не было. И Иоахим с какой-то непонятной злостью только сейчас это понял и ревностно захотел его обратно. Но этого уже никогда не будет. Потому что он остался в войне. Летчик улетел в майское небо в сопровождении десятка шмелей-мессершмиттов и не вернулся. Никто не вернулся. Они все, офицеры и герои, орлы и звезды, исчезли в тот самый момент, когда пала Великая Германия. Или когда они сдались в плен. Когда при жизни превратились из героев в преступников. Когда Кресты, Мечи и Бриллианты потеряли свою магию. Это и был конец. А то, что длится вот уже двадцать лет — это уже все другое. Все не то. А прошлое растворилось в майском тумане. И теперь можно только плакать и звать ту гордость, ту доблесть и мужество, ту преданность и красоту. Потерянную. Ставшую историей. Звать и вспоминать. Но она не вернется, как ушедшее детство. Именно тогда все и закончилось, в мае сорок пятого, который кое для кого растянулся еще на несколько лет. Но теперь все точно кончено. Хартманн пришел только на час, и то пить отказался. Ему было совсем нельзя, пилот все-таки. Эрих рассказывал об Америке. О том, какая это чудесная и красивая страна, где все люди прекрасны и свободны. Пайпер с недовольным видом захотел обсудить действия этих прекрасных людей во Вьетнаме и Лаосе. В итоге они с Эрихом поругались. В итоге они расстались, Пайпер бросил на прощание, что скорей всего уедет из Германии. Эрих тихо спросил куда. Иоахим сказал вместо ответа, что любит его, и ушел, спрятав руки в карманы пальто. Ушел, расстроенный и уставший, чтобы дальше беречь свою жизнь после смерти и медленно растворяться в прошлом. А Эрих долго смотрел ему вслед. Целую минуту заставлял себя встать и пойти за ним или наоборот, боролся с этим желанием. Так и не пошел. Повздыхал, поднял глаза к небу. Чистое небо сказало «Пусть идет». Без него нам будет легче. Преступников лучше любить на расстоянии. Пайпер с женой, оставив выросших детей в Германии, переехал во Францию, в Трав. Маленький городочек на берегу реки, вокруг которого на безопасных радиусах приютились дома иностранцев. Было там и несколько немецких семей по соседству. Как выяснилось, немцы, обвиняющие друг друга в военных преступлениях в Германии, более чем мирно уживаются за пределами родины. Но Пайпер не стремился ни с кем водиться. На заработанные годами труда на заводе деньги он смог позволить себе очень уютный, просто очаровательный дом. С камином и видом из кухонного окна на реку. Один этаж, маленькое крыльцо, окошки в баварском стиле, черепичная крыша. Обвитые хмелем и вьюнками стены и забор из мягких разлапистых елок. Крутой спуск к реке. Посыпанные мелким гравием дорожки. О лучшем месте он не мог и мечтать. Переехав во Францию, Иоахим взял из приюта собаку. Несколько собак у них было, но то были собаки жены — несколько рыжих дратхааров, Пайпер не очень любил их, а они из вежливости очень любили его. Иоахим хотел своего личного, собственного друга, который больше не отойдет от него ни на шаг и с которым потом не страшно будет встретить смерть. Пайпер сразу узнал его. Молодую немецкую овчарку с умным янтарным взглядом. Собака была бездомной, но в силу явной породистости была выловлена на приграничной территории и отправлена в приют. Иоахим так и не подобрал для своего друга имени. Оно было им и не нужно. Пес правильно расставил приоритеты и с первого дня знакомства стал ходить за хозяином словно незаменимый адъютант. Иоахим стал работать переводчиком. Целый день гонял тексты с немецкого на французский и английский и обратно. Он просиживал целые дни в кабинете за залитым солнцем столом, пока его пес лежал у ног, редко и шумно вздыхая. Иногда они ходили на охоту. Без цели кого-то убить, ружье только для приличия, они ходили по лесу, прислушиваясь к деревьям и бесцельно собирая желуди. Иногда подолгу останавливаясь на каком-нибудь невысоком пригорке, задумавшись и вспоминая, вспоминая, вспоминая... В такие моменты Пайперу казалось, что и пес тоже вспоминает. Устремляет взгляд сквозь стволы и подолгу грустит своей янтарной собачьей мудростью. Вся жизнь до окончания войны теперь казалось Иоахиму чужой. Прекрасной и разнообразной жизнью благородного разбойника и героя, к которому сегодняшний старый отсидевший преступник не имеет отношения. Потому что совсем другой. Теперь глаза его уже не серые с оттенками штормового предупреждения. Теперь они мутно-металлические, словно мельхиоровые истертые ложки, словно эмалированные блюдца, на поверхности которых не различить зрачков. И сам Иоахим больше не загарпуненный китенок. Теперь он похож на сильное старое животное. На высеребренного медведя, огромного и дремучего, с большими, потерявшими чувствительность лапами. Руки покрыты снежным ворсом и крупными, крепкими словно корабельные канаты венами, особенно на запястьях, так вовсе — как мотки проволоки. Сутулая выгнутая спина и неуклюжая резкость движений. Глухой рокочущий голос и каменно-тяжелый взгляд из-под выбеленных разросшихся бровей. Абсолютно седая голова и выражение какого-то затухшего стремления и неисправимой боли на все таком же орлином лице с пегой кожей. Зеркальный взгляд. Непреодолимая тяга к фланелевым рубашкам, закатанным на рукавах до локтя. Он рано состарился. За какую-то пару лет превратился в совершенного старика, плохо слышащего, брюзгливого и неприветливого. Пайпер и сам иногда не мог поверить, что это он. Тот же самый человек, что и на выцветшей обложке старого «Stuttgarter Illustrierte». И на сотнях фотографий, где кто-то другой, как герой и прекрасный рыцарь, не иначе, невероятно красив и почти идеален. С хитрецой в печальном взгляде, с нежной скромностью в осторожной улыбке, с тигриной силой в полевой форме и оленьей и хищнической грациозностью в форме парадной. Где он? На тех снимках, где он с Гиммлером, Пайпер больше всего себя не узнавал. Просто не мог вспомнить, поверить, что были тогда какие-то особые отношения. Так давно. Память понемногу отказывала. Он путал имена и даты. Он часто доставал из шкатулки с драгоценностями свои военные награды и подолгу рассматривал их, перебирая в ставших не очень послушными пальцах. Больше всего был ценен Железный крест второго класса, который, если внимательно присмотреться, все еще носил на себе отпечаток дыхания и запах шеи молодого Эриха Хартманна. Пайпер любил вспоминать его как что-то абстрактное, как приятный сон в летнюю ночь. Эрих Хартманн был навсегда в его сердце, что тут скажешь. Сердце Иоахима работало как часы до самого последнего дня. В свой самый последний день, тринадцатого июля Иоахим поставил притащенную на его шестидесятый день рождения кем-то из соседей пластинку. Этот кто-то с гаденькой улыбкой презентовал ее, «Mills Brothers – Paper Doll». - Нам это показалось забавным, «Бумажная кукла». Понимаете, бумажная? Знаете, как по-английски бумага?.. …I'm gonna buy a paper doll that I can call my own. A doll that other fellows cannot steal... Почему-то именно эта песня чаще всего звучала с тех пор в доме. Наверное, потому что она уносила вялотекущие за чашкой зеленого чая мысли вслед за чернокожими гангстерами в те далекие времена, когда безумно давно прошедшая война еще и не думала начинаться. Иоахим никогда не был в Америке, но смутно представлял солнечные побережья, крытые парковки и бутлегерские перестрелки начала тридцатых. Это было совершенно чужой жизнью по сравнению с реальной жизнью Пайпера и с его диаметрально поставленными преступлениям. Это была словно посторонняя планета, иная реальность, о которой не догадываешься, пока не столкнешься с новостями оттуда. Та Америка, которая стала такой же забытой историей, как и та Германия, они обе остались в позвякивающем прошлом. И та, не сделавшая ему ничего плохого Америка не имела к Пайперу никакого отношения. Но возможно, имела к кому-то из тех подбитых американских солдат, что замерзали на снегу у Мальмеди. Кто-то из них, мальчишкой и оборванцем бегал по Нью-йоркским гангстерским улицам и продавал в Маленькой Италии газеты по пять центов. Кто-то из них определенно там был. И кто-то из них играл перед самым уходом на фронт с рубиновым сердечком бумажной куклы. Под эту самую песню, может быть. Иоахим сидел в кресле, допивал остывший чай и слушал неторопливое воркование песни, наблюдая вполглаза как дом плотным кольцом обступают тени. Ночь была черная, но прозрачная, точно в сетке подвешенная к одинокой тусклой звезде. В небе собирались пустые тучи. Дождя не предвиделось, но в каминной трубе, как раз под стать песне, заунывно тревожился ветер. Значит, сегодня. Пайпер знал. Заранее знал и поэтому отправил жену в Базель. Теперь только он, его дробовик и его собака. Двое дратхааров мирно спят в пристройке. И наплывает обманчивая тишина ночи, в которой крадутся мстители, ломая по кустам ветки и гулко, на сотни метров отдаваясь шагами сапог по асфальтовой подъездной дороге. Иоахим погладил между ушей доверчивую и тихо обожающую собачью голову, покоящуюся на его колене. Вызвав вежливый скулеж, поднялся с кресла и поставил песню по новой. Был там один момент, который ему особо нравился «I guess I had a million dolls or more. I guess I played the doll game o'er and o'er...» В этом было столько американской уличной нежности простых прохожих, что Пайпер невольно понимал, почему Эрих продался этой стране. Возможно, в этом был какой-то смысл. Просто историческое обаяние тридцатых ничем не уступало незабываемости и гордости Тысячелетнего Рейха. Пайпер спрятал в карман брюк Железный Крест второго класса и Рыцарский крест с Мечами и Дубовыми листьями. Эрих Хартманн и Генрих Гиммлер впервые встретились лицом к лицу, такие, какими они были когда-то. Какими Пайпер их любил по мере своих возможностей и о которых думал слишком долго. Последнюю минуту Иоахим посвятил тому, чтобы перебрать в руках несколько детских фотографий. От вида старшей дочери, в свои девять лет похожей на отца безумно, на глаза все-таки навернулись слезы. Сейчас эта тридцатишестилетняя женщина имела пяток своих детей и череду бесконечных забот, в круговерти которых уже много лет не встречалась с родителями. Пайпер помнил ее четырехлетней, маленьким ангелом, что примерял на светлую голову фуражку оберштурмфюрера. Пайпер помнил ее семнадцатилетней, когда только вышел из тюрьмы. Ее было не узнать. Хотя, Иоахима Пайпера в ней узнать можно было в любом возрасте. Как и в ее застенчивой улыбке и безупречной немецкой правильности. Наверное, именно она и была той идеальной бумажной куклой из старой американской песни. Пайпер расчувствовавшись было, хотел погоревать еще и над фотографией сына, но пространство дома пробил резкий стук в дверь. Стук требующий, чтобы ему незамедлительно открыли. Пайпер удостоверился, что патроны в ружье, подозвал зарычавшего пса и подошел к двери. - Что вам надо? - спросил он на немецком с угрозой и храбростью в голосе. - Чтобы ты сдох наконец, грязный нацист! - совсем еще молодой и отягощенный французским акцентом голос донесся издалека, от елок. И тут же заглох, сбитый с толку беспорядочным лаем дратхааров. Раздалось несколько выстрелов, и лай прекратился. - Я вызову полицию, - Пайпер сам удивлялся холодному спокойствию своих слов. - Ты забыл, что телефонные линии перерезаны, ублюдок? Выходи и умри достойно. Но ты же трус, как и все нацистские сволочи. Но все равно, открывай-не открывай, совсем скоро ты подохнешь! Мы спалим твой дом дотла и ты там поджаришься! Жизнь полностью разрушена. И не имеет смысла больше... Но он будет защищать свой дом до конца. Будет оборонять свою собственность, и в этом тоже есть что-то неисправимо американское... Иоахим мягко щелкнул дверным замком и неспеша двинулся в сторону кухни. Пес застыл у порога со вздыбленной на загривке шерстью, утробно зарычал и попятился. - Карайя, - Пайпер неловко улыбнулся. Точно так же, как на суде, когда услышал смертный приговор. - Карайя, пойдем, - вот и подобралось имя для пса. Немного индейское, с прослойками летучего африканского песка и леопардовых шкур. Лучше не придумаешь для кареглазой немецкой овчарки.

***

Сердце все еще билось. Иоахим все еще дышал. Все еще прижимал ослабевшей рукой окровавленную собачью голову к своему бедру. Карайя храбро сражался, но был из тех новобранцев, что лезут под пули одними из первых. А потом, раненными, отползают обратно к командиру, чтобы засвидетельствовать свой подвиг. Карайя уже перестал рычать и дергаться, но все еще свистяще поскуливал, заливая пол кухни густой кровью. Пайпер сидел там, где его застала шестая, застрявшая в спине по близости от сердца пуля. До этого было несколько сквозных ранений, засыпанное осколками лицо и простреленные руки и ноги. Иоахим сидел, оперевшись спиной о кухонный стол, и мучительно пытался дышать набитой раскаленными угольками грудью под пропитавшейся кровью рубашкой. Сжимал и разжимал пальцы на мокрой собачьей шерсти. Он отстреливался, но никого из нападавших не ранил. Просто так получилось. Теперь у него закончились патроны. Его адъютант последним движением защитил его. И теперь была очередь самого Пайпера. Мимо шныряли и громили дом ловкие люди в масках, зачем-то выкидывая некоторые вещи на улицу. Посмеивались, говорили на французском, Пайпер не старался вникнуть в их разговоры. Один из них подошел и повертел перед лицом конвертом. - Ты написал прощальное письмо свое жене, хренов романтик? Очень мило. И весьма своевременно... Он просто умирал. Было не страшно. Совсем не так, как тридцать лет назад. Сейчас голова оставалась ясной. И страха больше не было. Его не было уже без малого двадцать лет. Пайпер понимал, что сидит на холодеющем полу в своем доме. А вокруг ходят и пока не обращают на него внимания убийцы. Это было то самое чувство, когда он слышал, как этажом ниже кого-то пытают. Кого-то, но не его, но он тоже вот-вот займет это место. Но теперь уже все равно. Хуже, чем сейчас, наверное, уже не сделают. И главное, дело было в том, что Иоахим сидел в собственной кухне и вот уже несколько минут пытался собраться с силами, чтобы достать спрятанный в столе пистолет. Ему все-таки удалось это сделать и выстрелить, кто-то из нападавших закричал и схватился за ногу. Иоахима тут же оглушили. Нападавшие имели в планах причинить Пайперу немыслимые страдания, но это выходило плохо, потому что Иоахим все время терял сознание от потери крови. И все-таки они осуществляли свои намерения. Вырезали глаза, изранили ножом лицо. С запланированным отрубанием рук и ног случилась заминка, поэтому его так и бросили, всего истерзанного и похожего на кусок мяса. Он все еще был жив. Со своими Железными крестами, вбитыми молотком между ребер, и Рыцарским, вставленным на место правого глаза. Он все еще был жив. Тело все еще боролось и хрипело битым стеклом. Иоахим даже что-то осознавал, когда почувствовал жар огня. Огонь стал нестерпимым, и все вокруг заполнил запах паленого мяса. Пайпер из последних сил приоткрыл немного уцелевший левый глаз. По стенам активно ползло пламя. Точная темень лезла в разбитые окна, лишь добавляя пожару яркости. Пайпер будто со стороны слышал звуки, которые издавало его горло, не оставляя попыток вдохнуть. Он все еще мог дышать, когда дышать стало нечем. Ко всему прочему примешалось еще и удушье. И запах собственного горящего тела. И этот ужасный жар. Именно так ад его и встретил, как ему сотни раз обещали. Геенной огненной. Иоахим ничего не слышал, кроме гула и треска пожара. И среди этих зловещих звуков в голове отчетливо приобрели форму сказанные давно знакомым и родным голосом слова. «Ты так хорошо горишь. Огонь будто для тебя и создан, Йохен, мой мальчик. Ты прямо как ведьма, святое пламя тебя погубит. И унесет в ад. Уже уносит, чувствуешь? Я жду тебя здесь, на самом дне. Мы будем вместе навсегда, и ни одна война тебя у меня больше никогда не отнимет...» Сердце в последний раз трепыхнулось. Сердце захлебнулось кровью, и свое, и чужое. Сердце Эриха Хартманна било крыльями по воде, словно раненный лебедь. Пайпер увидел на секунду в своей голове белизну его крыльев. Или это была белизна неба воспоминаний, как никогда ярких? Ноябрь сорок второго. Яркое солнце и первый мороз. Первый снег, голубоватый иней. - Ну все, ты свободен... - Пайпер услышал свой собственный голос многовековой давности. - Я и так свободен, - безмятежно ответил Эрих. И в следующее мгновение все завертелось, словно лопасти самолета. Дубовые листья, голубые глаза, майские шмели, предательница Лили Марлен и белые пятнышки на ровных ногтях. Эрих, такой, каким был снят на кадрах кинохроники, скромно отводя взгляд, улыбнулся и исчез в зеленоватом рассвете восьмого мая. Зеленоватый рассвет превратился в распахнутый на все небо океан. Пайпер рассмотрел искрящийся на солнце плавник среди изумрудных волн. Вслед за этим раздался громогласный звук выстрела. Это падала балка с крыши. Это закидывался гарпун в сторону атласной спины. Иоахим почувствовал, как его пронзает насквозь что-то огромное. Как засыпает его обрушающийся потолок. Эрих Хартманн собирался в свой последний полет. Улететь на небо и не вернуться. Шмели подготавливали взлетную полосу, устилали ее вербой и первыми майскими цветами. - Прилетел залетный ветер на зеленых парусах, к белым соснам корабельным о приливах и штормах. И в минуту расставания я скажу ему, родной, я хочу увидеть небо, голубое, голубое, я хочу увидеть небо, и возьму тебя с собой, - Хартманн обернулся, и Иоахим понял, что все это он и произнес. - Ты не очень хорошо летаешь, верно? Но зато я отлично. Дождись меня, и я возьму тебя с собой. В вечный утренний май сорок пятого. Мы будем вместе навсегда. И ни одна... Все перекрыл грохот окончательно обвалившейся крыши. Покореженные огненные вопли древних демонов затихли вдали. Их, как и всю боль, быстро вытеснила чернейшая пустота бесконечности, и лишь луна освещала ее безмолвие.

под песню Bob Dylan - Moonshiner