Энергетический фантом

Ludovico Einaudi – I Giorni

Я не считаю глупость грехом. Грехом я считаю ложь. Не ту ложь, которая художественный вымысел, а ту ложь, которая пронизывает почти всё и почти всех насквозь и осязаема, как холодный гель в липкий полдень и так же противна. Нагревается, расползается и если и приятна, то первые пару секунд. Да-да, иногда и я хорош. Но я тут же несусь смывать, стирать, два пальца-клизма, потому что ложь отравляет. А отравленный я плохо себя чувствую и быстро к этому привыкаю. Если кому-то кажется, что я сержусь - он ошибается. Если кому-то кажется, что я не сержусь в ответ на дрянцо - он не ошибается. А если и ошибается, то всего лишь выдаёт желаемое за действительное. Я не обязан нравится всем, но и все не обязаны нравится мне. Я многое могу простить человеку за талант или красоту. А могу и не прощать. В конце концов, и талант, и красота - достаточно частые явления природы. Я человек гневливый, но не желчный. Наорать могу - долго злиться не в состоянии. Да и я такой не из любви к ближнему, а из обожания себя. Затаённая гнусь приводит к мешкам под глазами, а я слишком красив для мешков. В том числе - под глазами. Довести меня можно. Но надо долго стараться. Я могу швырнуть подсвечником за неловко, но искренне сказанное. А могу быть спокоен, при условии одной-единственной целой струны, даже (особенно) когда и ту подпиливают, противно скрежеща. Подсвечником я непременно промахнусь. Моё спокойствие всегда попадает в цель. Я никогда не качаю одну и ту же тему годами, потому меня страшно раздражают люди, могущие трижды за три минуты сказать одно и то же. Я не люблю подъёбок исподтишка. Я также против подъёбок в упор. С другой стороны, хороший человек может засрать и заблевать мой сортир - и я тут же об этом забуду. Кстати, эмпирически - хорошие люди (с кем не бывает?) всегда убирают за собой в любом состоянии сознания. Это, если угодно, метафора. Это, если угодно, буквально. Привет. Меня зовут Бён Бекхён. Окружающие считают меня феноменально злым и драматично грустным. Нет, это вовсе не трагичная маска романтического фанатизма. Просто выражение моего лица частенько напоминает гримасу умирающего воителя или же сморщенного переваренного в солёной воде картофеля. При любых обстоятельствах. Я сторонюсь толп и больших скоплений людей. Ненавижу общественные мероприятия, массовые сборы, праздники и встречи по принуждению, а особенно – женщин. Нет, что вы, мои предпочтения в плане плотских и духовных отношений абсолютно традиционны и натуральны. Тогда, почему, наверное, спросил бы каждый? У меня врождённая страсть противоречить. Целая моя жизнь – только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдаёт меня крещенским холодом, и, я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали бы из меня страстного мечтателя. У меня сложные отношения с девушками. Да и с людьми в широком смысле. Знаю ли я, что такое зависть? Ну, разумеется. Я знаю это, скорее, лучше всех людей во Вселенной вместе взятых - в нашей Вселенной, в параллельной ей и во всех Вселенных оставшихся измерений. Как я достиг такого необыкновенного юношеского максимализма? Я родился уже обречённым на дикое отчаяние. Какое отчаяние в двадцать один год? Подленькое такое, которое у старых морщинистых индульгентов принято звать смирением. Им так комфортненько. Им так удобненько. Я давно перестал чувствовать желание. Желание прикасаться к людям, к человеческому телу, чувствовать трепет пробудившихся юношеских чувств, ощущать волнение каждого отдельно реагирующего нейрона на моё касание. Тактильных ощущений не достаточно, чтобы любить. Когда тебя так бесят человеческие мысли. Мысли, путающиеся, смешивающиеся с твоими, образуют плотную пелену, которая застилает все щели, которые, возможно, могли бы дать волю твоим эмоциям и ощущениям. Они похожи на частицы ртути. Ты, вроде бы, стараешься их собрать на плотную медную пластину, но вот, они всё равно застревают где-то между твёрдой плоскостью черепной коробки и твоими собственными мыслями. Это чертовски раздражает. И, уж тем более, мешает чувствовать. Как думаете, что на уме у девушек, когда ты сидишь рядом с ними, пусть, вы даже не знакомы? Чертоги разума женщин напоминают общественный туалет – свалка, завал кала и экскрементов, которых они гордо и торжественно именуют своими идеями и мыслями. Очень жаль, что их туалетную гениальность нельзя направить на разработку лекарства от моих удручающих недугов. Нет такого лекарства, как, собственно, и болезни такой нет. Я просто Бён Бекхён, который слышит (читает, если так угодно) мысли окружающих его людей. Я готов звонить Чарльзу Завьеру и напрашиваться на обучение в Институт Ксавье. Но я неизлечим. И давно уже перестал верить комиксам. Даже ртуть, и ту, в самых потайных щелях можно обезвредить, засыпав серой. После стольких лет мучений я согласен на погребение в сере, если честно. Моя мама умерла семь лет назад, а отец находился под бдительным наблюдением врачей, он был серьёзно болен. Болезнь Альцгеймера неизлечима. Как и моя. Конечно, врачи говорили, что ему лучше, но разве можно питать ложные надежды? Я не хотел кормить ими отца и себя. Не хотел. Потому что я знал, как на самом деле чувствовал себя отец. Только, врачи продолжали выдавать желаемое за действительное. Я не злюсь. Хотя следовало бы. Потому что эта ложь – вовсе не художественный вымысел. Мне всегда казалось, что мама сопровождает меня, именно поэтому этот «дар» не казался мне тягостной ношей. Я считал, что мама направляет меня по правильному, индивидуальному пути. До того, как я стал слышать отвратительные вещи жалких и мелочных людей-извращенцев. Мне ли рассуждать о человеческом факторе и сущности людской натуры. Я всегда исправно учился, занимался пением, как когда-то хотела мама. Благо, мне хватило разума не бросить начатое, после разочарований и рассекречивания лжи, которую я сам же и маскировал под реальность. Мне становилось всё хуже. Как и моему отцу. Какого же труда, забот, хлопот и конца моим родителям стоило рождение такого создания, как я. Папа скончался за шесть месяцев до моего дня рождения. Я планировал отпраздновать своё девятнадцатилетие именно с отцом, потому что только его мысли меня не раздражали. Они были такими искренними, доброжелательными, туманными и…пустыми. После его смерти празднование было неактуально и грубо. Именно поэтому я забился в своей квартире на окраине города, чтобы концентрация злополучных мыслей не превышала допустимую. Несколько месяцев были поистине адскими и мучительными, я не знал, куда себя деть и чем заниматься. Продолжать учёбу в высшем учебном заведении я не видел смысла, тем более, это было невыносимо. Через какое-то время карманы становились всё просторнее, валюта, плотно набивавшая их, исчезала вместе со сливами бачка унитаза, мусорными пакетами и поношенными тряпками. Требуется работа! Я искал подходящую. Просторность карманов, конечно же, подгоняла и навевала неприятные и гнусные мысли о холоде и голоде. И, когда мнение собственного желудка превысило и пересилило собственные принципы и переживания по поводу «левых ребят в моих мозгах», я ускорил поиски. И, бинго! Идеальная работа для высоко пассивного социопата Бён Бекхёна. Редактор. Лучше придумать не возможно. Достойная зарплата, работа на дому, отправка по электронной почте и никаких лишних надоедливых мыслей. Всё, в чём я нуждался. На улицу я выходил только за высокой надобностью – ближайший магазин, вынос мусора, парикмахерская. С доставкой бумаг для редактирования возиться не требовалось: курьер привозил их на дом бесплатно, а оформлять коммунальные и прочие платежи через онлайн-банк – особого ума не требовало. В общем, я полностью отгородился от всего, что могло бы меня раздражать и напоминать о прошлом. Я научился хорошо готовить, благодаря передаче, которую постоянно крутили в одиннадцать утра по одному из кабельных каналов. И частенько баловал себя тайской кухней, пиццей и выпечкой, которую, всё-таки, чаще делал самостоятельно. Я жил по идеально разработанным схемам, графикам, таблицам и спискам. Всё было продумано до мельчайших подробностей. Даже медитации перед выходом на улицу, дабы расслабиться, раскрыть все чакры и с сильной и непоколебимой волей отправиться по магазинам, спасибо дядюшке-искусству-дзэн. Тем не менее, в моём плане была одна маленькая плешь. Я не учёл одно крошечное обстоятельство…