Энергетический фантом

POV Luhan Не знаю, что для вас дом, а для меня это - человек, который любит и ждёт. Пусть даже он тебя любит и ждет в засранной привокзальной кафешке. Значит там - твой дом. Дом - это когда на двоих последняя сигарета, причем большую её часть он оставит тебе, сказав: "Кури, кури, я не хочу!" Хотя ты знаешь, что хочет. Хочет так, что глаза на лоб лезут, а уши давно отвалились. Дом - это тот, кто никогда не предаст. Не изменит. Не осудит. Даже если ты напакостничал, накокетничал, совершил маленькую подлость и явился домой с бегающими глазками. Дом - это место, где можно рыдать ему в рубашку, измазывая соплями его грудь, сознаваясь в собственном предательстве, потому что дома невозможно не сознаться. Дом - это место, где твое покаяние не просто сотрясение воздуха звуками, а и прощение. Прощение не двутипное: «Я могу тебя простить, но не могу смотреть на это сквозь пальцы» или «Я могу тебе это простить, но никогда не забуду». Это и вовсе означает не простить. А настоящее прощение, домашнее – это когда и сквозь пальцы можешь смотреть и забыть. Дом - это место силы, где можно быть слабым. И это место - человек. Будь он в засранной привокзальной кафешке или в загородном коттедже с английским газоном. Дом - это место, где этот сильный человек может быть собой. А собой сильный человек может быть везде. Поэтому его дом - вся вселенная. А твой дом - только этот единственный во вселенной человек. Сильных - единицы. Бездомных - подавляющее большинство. И лишь слабых людей нет. Конец POV’а - Этот образ слизан с мокрицы! – звонко и с неприсущей Сехуну чёткостью не выдерживает он. - Что? Эй, Ваше Величество само настояло на том, чтобы я рассказал о своих чувствах. А теперь? Получаю выстрелившую из твоих уст какашку, которая вот-вот, да и приземлиться аккурат прямо в чертогах моих чувств, придурок, - Лухан наигранно и смело парировал на возмутивший его возглас парня. - Но это же глупо. Твои мысли настолько идеализированы, что, не знай я тебя, подумал бы, что ты женоподобный гей со страпоном в жопе и такими же девчачковыми замажками в плане партнёров. - Здрасте, - старший выдохнул, запустив пальцы в чёлку и откинув голову назад, - чего-чего, а такого профессионально глупого самооскорбления я ещё не слышал. Лухан прыснул и прикрыл рот рукой. Губы Сехуна растянулись в загадочной улыбке, но, после того, как тот понял суть сказанного старшим, брови образовали маленький африканский риф, что так притягателен для пальцев Лухана, которые уже потянулись разгладить его. - Я попробую перефразировать. Чтобы до твоего раздутого эго… - Лухан коснулся ладонью груди Сехуна и немного похлопал, -…наконец дошло. Вот тут у меня огромная туча чувств, Сехун, - китаец скрестил руки на груди и чуть прикрыл глаза на долю секунды так, чтобы младший успел проникнуться интимно собственнической атмосферой назревающего разговора.- Тут часто тянет, скребёт, стучит, сосёт, заламывает разрушительная сила, не имеющая материи. Не так часто, чтобы я мог привыкнуть, но и не редко. В общем, всегда, когда тебе взбредёт в голову сказать мне какую-нибудь редкостную гадость, сладкий, - Лухан чуть скривился, подмигивая младшему. Тот в своё время молчал и виновато слушал, изредка моргая и забывая вдохнуть порцию спёртого от собственного напряжения воздуха. – Всегда, когда я чувствую это дерьмо, я думаю о тебе. Не оттого, что виню тебя в чём-то, а потому что только твои руки, твой голос, твои глаза, твоя ласка, только ты являешься лекарством. Пускай возбудителем этого дерьма тоже являешься ты. Я тебя не идеализирую. Нет, у тебя до горла отрицательных качеств, милый, которые ты не стремишься подавлять. Но лишь в этом вся соль и перец твоей личности. Я люблю, хочу и чувствую тебя. И принимать буду только тебя. Если тебе когда-нибудь взбредёт кинуть меня, наверное, моё сердце способно будет остановиться. Сехун, в твоих руках самое сильное оружие. Даже не так. Оно в тебе. А я чувствую себя безоружным сейчас. - Мы только что переспали. - Блять. - Извини. Это действительно плохой пример. - Сехун. Ты сумасшедший. - На самом деле. Хён, чёрт, правда, ты будешь смеяться. - Сейчас нет ничего смешнее, чем то, как я жалок на фоне твоего чёткого игнора моих слов. - Выслушай. Мне, правда, неловко. Но…ты - не безоружен, - Сехун сладко улыбнулся, облачив свои мутные глаза в полумесяцы и коснувшись рук старшего, - у меня внизу живота разлилось такое приятное вязкое тепло. Это что-то близкое с тем возбуждением, которое я испытываю, когда вижу твоё тело полностью голым, со всеми его изгибами и рельефами. Но не такое. Более чистое, ясное и незамутнённое. Это какая-то любовь, хён. - Какая-то? - Самая искренняя, нежная, чуткая, испепеляющая, страстная, пылкая и всепоглощающая. - Похоже на набор шаблонных конвеерных звуков. Сехун, не выдержав напора слепых фраз упрямого Лухана, вжал того в бархатное кресло, оседая на его бёдрах и оставляя на его губах покалывания и влагу: «Я люблю тебя». Так оглушительно, шепотом в лоно чужого рта, глаза в глаза. - Я не буду трахать тебя сейчас, Лу-хён, - медленно произнёс Сехун, - в любимом человеке должно быть не воплощение идеальных качеств какой-то идеальной личности. Любимый человек является олицетворением всего живого, что только можно любить в нашем мире. Чем менее бережно мы относимся к любимым, тем сильнее и быстрее разрушаем свой мир: всё, ради чего живём, всё, что окружало нас, и окружает по сей день. Сехун бережно обнимал старшего, поглаживая его макушку и наблюдая за каждым откликом в его теле. - Спасибо, - отозвался Лухан. - За что? – взволнованно поинтересовался младший. - За оружие. Лухану показалось, что оглушительное и пугающее «пожалуйста» отдалось у него где-то в висках привычным голосом любимого макнэ, и он просто растворился в переливах этого звонкого эхо.