Интриганы

Забегая на десять лет вперед       Смерть - самая коварная и беспощадная противница, что встречается на пути человека. Лишь она одна способна содрать идеально подобранную маску, маску, что так крепко приросла к нашей коже, будто там ей всегда и место. Перед лицом смерти все мы становимся равны: и богач, и бедняк теряют все, что имели, сталкиваясь лицом к лицу со страхом неизведанного. Разница лишь в том, что богач может позволить себе уйти с помпой, прогремев на весь мир. А бедняку уготовано жалкое существование и еще более жалкая кончина. Она презирала неизвестность и забвение. Однако сейчас предпочла бы быть неузнанной. Такая смерть была громкой, слишком громкой, даже для нее, печально известной всем своим нравом. «Гордячка!» - кричали люди, яростно маша в воздухе кулаками и скалясь. Она не вздрогнула. Ее не занимало их мнение тогда, и уж тем более оно ничего не будет значить сейчас. Женщина не смогла спрятать презрительную ухмылку, что на секунду тронула ее уста. Она была уверена, что если бы не колонна монахов, что окружили ее со всех сторон, разъяренная толпа закидала бы ее камнями или собственноручно разорвала бы в клочья. «Возможно, это было бы к лучшему!» - подумала она, стирая тыльной стороной ладони кровь со лба. Когда стража пришла в ее камеру, чтобы отвести на казнь, узница разбила себе голову о слишком низкий дверной проем. Жизнь не сломила ее – она так и не научилась склонять голову. Эта мысль придала женщине сил, которых должно было хватить на всю дорогу до площади Согласия, до эшафота. Перед лицом смерти даже самые незначительные вещи, самые ничтожные победы дают нам чувство гордости за самого себя. Гул толпы возрастает, но она отгоняет эти звуки прочь, предаваясь воспоминаниям о своей жизни: все предрекали долгую и интересную жизнь. «С первым они явно просчитались!» - ирония и чувство отрицания охватили ее мозг, вытесняя такую пугающую мысль. Мысль, что через полчаса ее казнят. Время, отпущенное ей, ускользало лихорадочно быстро, словно песок, что просыпался сквозь пальцы. Она скользит взглядом по улицам этого города – красивого города, - который так и не принял ее. Париж. Она всегда восхищалась его красотой, в детстве рассматривая красочные картинки в книжках. И мечтала, что приедет в этот город, произведя фурор. Да что там лукавить, она мечтала поставить этот город на колени и навсегда войти в память парижан. Какая ирония! Теперь она была готова поверить в нелепое высказывание: «Будь осторожен с желаниями». Раньше она воспринимала это лишь как отговорку слабаков, которые были, ко всему прочему, слишком трусливыми, чтобы желать чего-то. Но вот небольшая процессия достигла места своего назначения, и ее взору предстала страшная картина: эшафот. В этот момент, забыв о гордости и прочей ерунде, она испугалась. Ведь, в конце концов, она лишь женщина. На ее месте многие знатные мужчины падали навзничь, не в силах продолжать свой путь. А она лишь уняла мимолетную дрожь в коленях и невозмутимо следовала дальше, под свист и улюлюканье толпы. Сейчас парижане напоминали ей диких животных, грубых и мерзких. Хотя, если задуматься, то ни одно животное не будет получать морального удовольствия от созерцания мучений себе подобных. Это было уже за гранью природы, за гранью нормального. Будь у нее время, она бы задумалась о том, что послужило такой жестокости жителей Парижа. Однако свои последние минуты тратить на никому не нужную философию она не собиралась. Монахи, покорно шепча слова молитв, поднимаются вместе с ней на помост, где их уже ожидает палач, спокойно сжимая в руках топор. Она лихорадочно глядит по сторонам, хотя понимает, что помощь уже ниоткуда не придет. Смирившись, она готова уже прочесть последнюю молитву, но взор ее останавливается на столь знакомой фигуре: королева-мать, словно застывшая статуя, стоит на одном из балконов, прячась от любопытных глаз под покровом своего зонтика. Ее лицо не выражало ни одной эмоции, но осужденная прекрасно знала, что это лишь игра. «Не ничего глупее со стороны придворного давать читать другим по твоему лицу, как по открытой книге,» - сказала ей однажды королева-мать. - Мы можем приступать? – переминаясь с ноги на ногу, спрашивает палач. Монах, прежде чем ответить, смотрит на приговоренную. В ее глазах отражается покорность судьбе и желание скорее окончить эту пытку. «Балахон», как она их всех окрестила, кивает палачу, давая разрешение на свершение «правосудия». Какое нелепое и пустое слово. Ведь доказано, что на свете нет ни одного беспристрастного человека. А значит, закон служит ради удовлетворения чьих-либо интересов. Так было, есть и будет всегда. И лишь толпа, что кричит сейчас и почти что хлопает в ладоши от нетерпения, не удосуживается понять этого. Для них слово «закон» равносильно слову «король» или «Бог». Палач подводит ее к эшафоту и берет в руки повязку, с целью завязать ей глаза. Вот и все. Ее песня спета и назад дороги нет. Лихорадочным движением она тянется рукой, чтобы поправить волосы, но ощущает лишь пустоту. Еще в тюрьме ее остригли, лишив столь прекрасных золотистых волос. Красоте ее шевелюры придворные куплетисты посвящали целые песни, а теперь ее богатство состригли, а все почему? Чтобы нож быстрее и как можно безболезненнее отсек ее голову. Как ужасно непоэтично. Она бросила последний взгляд на толпу, посмотрела на своего мужа, что старался скрыть свои чувства, и напоследок встретилась взглядом с королевой-матерью, изогнув бровь, словно заявляя: «Ваша взяла, моя королева». Палач надел ей на глаза повязку, невольно вызвав в голове женщины брезгливые мысли обо всех тех людях, которым тоже надевали эту самую повязку. Ее лишь радовало, что все они были аристократами.* Не видя больше ничего, лишь полагаясь на свой слух, женщина вдруг чувствует, как паника подкатывает к горлу. В мозгу стучит одна-единственная мысль: «Господь Всемогущий, неужели это… все?» Она чувствует, как палач осторожно опускает ее голову на плаху, затем берет в руки топор и двигается в ее сторону. В воздухе повисла гнетущая тишина, все зрители замерли, чуть ли не схватив друг друга за руки – такой это был любопытный момент в их жизни. Она в очередной раз начала молиться Богу, чтобы тот принял ее грешную душу. Но на этот раз она так и не успела кончить молитву: топор просвистел в воздухе, блеснув на свету, подобно молнии, и опустился на нежную шею, одним движением отсекая прекрасную голову с плеч. Кровь залила эшафот, а вместе с ним и мостовую, смешавшись с обычной городской грязью и зловониями. Голова несчастной скатилась вниз, очутившись возле ног кого-то из толпы. Мужчина лишь презрительно оттолкнул ногой от себя «эту мерзость» и сделал пару шагов назад. Еще минуту назад разъяренная, жаждущая крови и зрелищ толпа внезапно успокоилась и была почти что разочарована. Постояв еще минуту, парижане начали расходиться, уже строя планы о том, где им еще посмотреть что-то «любопытное». Поэтому никто не обратил внимания, как три лица - незаметно для всех остальных - осторожно обменялись кивками и тоже поспешили исчезнуть, растворившись в улочках Парижа. Поистине, человеческая толпа – глупа.