Узник зеркала

Чем ближе карета Колдбладов приближалась к дому семьи Хаксли, тем разительнее менялось окружение. Когда они только выезжали, началась ужасная метель, но каким-то образом карета уверенно прокладывала дорогу сквозь снежную завесу. Оливии даже казалось, что дорога уже была изначально, как если бы они двигались по туннелю в снежной пещере, защищенные со всех сторон. Она радовалась перемене обстановки и пыталась развеселить графа непринужденной беседой, но он довольно резко попросил его не беспокоить, и Оливия обиженно отвернулась к окну. Перед ее взглядом проносились голые деревья, будто небрежные росчерки черным карандашом на белом холсте. Вскоре снег закончился. Деревья, которые им теперь встречались на пути, уже были покрыты молодой листвой, сквозь которую радостно просвечивало выглянувшее из-за поредевших туч солнце. Морозная тишина исчезла, поглощенная стрекотом малиновок и горихвосток, криками канюка и уханьем горлицы. Воздух тоже стал ощутимо теплее, так что Оливия отложила муфту в сторону и расстегнула плащ. Граф задремал, склонив подбородок к груди. У него был усталый вид, и Оливия решила его не беспокоить. Она опустила стекло кареты и глядела по сторонам, наслаждаясь прикосновением солнечных лучей к своему лицу. Воздух был свеж и напоен тысячей запахов, и Оливия дышала полной грудью, думая, до чего странно, раньше она не замечала, но ведь зима — единственный сезон, у которого нет никакого запаха. Зимой застывший воздух враждебен, пуст и мертв. Неудивительно, что в Колдфилде ей никогда не удавалось дышать по-настоящему. Нет, зачем сейчас об этом думать? Зачем вспоминать страдания, через которые ей пришлось пройти, ледяной кафель плитки в ванной и обыиндевеевшую раковину, необходимость быть все время подле камина, потрескавшуюся кожу рук, пресную еду и унылые пейзажи окрестностей? Наконец, в ее жизни снова весна! Прощай, холодный замок, который она никогда не считала своим домом! Что бы она ни пообещала Колдбладу, ни одна сила на свете не заставит ее вернуться в его имение. А о том, чтобы пожертвовать свое сердце чахлику Себастьяну и подумать смешно! Перед ним она точно ни в чем не провинилась, и ничем ему не обязана. Оливия прикрыла глаза, слушая птичье пение. Раньше, чем ей хотелось, карета свернула на знакомую каштановую аллею, всю в цвету, и у Оливии забилось сердце от воспоминаний, которые неожиданной мощью обрушились на нее. Когда-то они с Хэлли искали под этими деревьями каштаны, раздвигая опавшую листву мокрыми зонтиками, а сами листья сушили между книжных страниц. Это воспоминание неожиданно повлекло за собой другое, о вечерних сборах в гостиной, когда миссис Уилкинс накрывала на стол чай с булочками, близняшки дрались, Оливия с головой уходила в книги, а Хэлли, аккомпанируя себе на фортепиано, напевала романсы. Мистер Хаксли обычно ворчал, что его слух не выдержит этих мук, потому что пианино расстроено, тогда миссис Хаксли вступала с ним в перепалку, настаивая, что девочке необходимо упражняться, и дело кончалось жалобами на цену услуг настройщика. Это были уютные вечера, но Оливия их не ценила. Ее раздражали домашние, их громкие голоса и суетливость, ей хотелось, чтобы ее оставили в покое и позволили читать в тишине и одиночестве. Кто бы мог подумать, что вскоре ей осточертеют и тишина, и книги, и что она затоскует по шумным вечерам семьи Хаксли. — Я скучала по дому, — призналась она лорду Колдбладу, заметив, что он проснулся и внимательно ее изучает. — Не забывай, что теперь твой дом — Колдфилд. — Когда уже в Колдфилд придет весна? — капризно протянула Оливия. Этот вопрос не сходил с ее губ два последних месяца. — Мне так опостылели холода. Обычно граф отвечал очередным нравоучением, взывая к ее терпению, но сейчас в непривычной ему манере лишь грустно кивнул: — Мне тоже. Из-за угла выступил добротный дом семьи Хаксли, сделанный из коричневого кирпича, окруженный кустами смородины и шиповника. Экипаж остановился, и Колдблад вышел первым, чтобы подать жене руку. Оливия распрямилась, глядя, как из распахнувшейся парадной двери дома к ним по крыльцу сбегает Хэлли. Она ничуточки не изменилась: та же копна светлых кудряшек, неуклюжие движения и красные щеки. — Лив! — закричала Хэлли, рупором прижав ладони ко рту. — Подумать только, это и вправду ты! Оливия, забыв о том, что пообещала себе держаться с отстраненностью леди, бросилась ей навстречу. — Ох, Хэлли, прошла целая вечность! — Дольше! Ты совсем о нас забыла. Мы получили твое письмо, но до последнего не верили, что ты приедешь. Сестры обнялись и расцеловались. Хэлли хотела поцеловать и Колдблада, но он склонился в поклоне и она, глупо хихикнув, ответила церемониальным реверансом. — Мисс Хаксли, — сдержано сказал граф. — Примите мои глубочайшие поздравления. — Спасибо, ваша светлость, — густо покраснела та, мимоходом скользнув завистливым взглядом по дорожному платью Оливии. К ним уже спешили мистер и миссис Хаксли, за чьими спинами маячили неразлучные близняшки. Когда с обменом приветствиями и поцелуями было покончено, мистер Уилкинс, который занимался хозяйством дома на пару со своей женой, проводил их в гостевую комнату. Лорд Колдблад с самого начала настаивал, чтобы они сняли комнату в гостинице, но Оливия решительно отвергла его идею, заявив, что боится клопов. Теперь же граф с неудовольствием обводил взглядом крошечную каморку, которую им отвели. Он слишком долго был затворником, чтобы уютно чувствовать себя где бы то ни было, кроме своего имения. Оливия же с удовольствием вытянулась на кровати, отметив новые занавески на окнах, синие в золотую лилию, букет свежих цветов на столе и, главное, до боли знакомый запах их дома. После легкого ленча предстояло собираться и ехать в церковь на венчание. Оливия надела роскошное кремовое платье, сшитое на заказ по ее эскизу специально к такому случаю, к которому она выбрала атласные перчатки до локтя. Она надолго застряла перед зеркалом, пытаясь уложить свои растрепавшиеся в пути волосы так, как это делала Кларенс. Леди Колдблад совсем отвыкла сама заниматься своей прической, так что на это ушло почти полчаса, и пунктуальному Колдбладу пришлось за локоть оттащить ее от зеркала. — Как я выгляжу? — как всегда, спросила Оливия, довольная своим обликом и предвкушающая эффект, который произведет ее появление в обществе под руку с Тем-Кто-Живет-На-Холме. — Как рождественская ель, — прикрыл глаза лорд Колдблад. — Я бы снял с тебя половину украшений. — Вы ничего не понимаете, милый граф, — улыбнулась Оливия. — Драгоценности теряют блеск, если не надевать их в люди, а мы никуда не ходим. — Все будут смотреть на тебя, а не на невесту, — предупредил он. — На то и расчет! Колдбладу оставалось только покориться. Он уже привык к тщеславию Оливии и ее дурному вкусу, и даже находил их забавными. Рядом с ней какая-то часть его души расслаблялась и он чувствовал, что мог говорить абсолютно все, что приходит ему на ум, потому что она не способна его понять, и слишком занята собой, чтобы этого захотеть. Ему было настолько хорошо в ее обществе, что в последние дни его все чаще одолевали сомнения в игре, которую он затеял. Будет ли справедливо просить ее сердца в обмен на жизнь Себастьяна, когда она сама сущий ребенок? Пусть испорченный, зато наивный и непосредственный, с почти что обескураживающей искренностью, которой не мог похвастаться никто из людей, которых он знал в бытность своих выходов в свет. Она была столь же прямолинейна и искренна, как Элинор, разве что не так умна. Но, в отличие от непредсказуемой Элинор, которая была для него вечным источником страданий, с Оливией он чувствовал себя почти счастливым. Ожидания леди Колдблад оправдались, когда, заняв свои места на церковных скамьях, они немедленно стали центром всеобщего внимания. Пожилые матроны в широкополых шляпах с перьями с любопытством оборачивались, худощавые девушки громко шептались, а мужчины, молодые и в летах, свободные и в браке, все как один не могли отвести глаз от Оливии, которая, одетая по последней моде и сверкающая драгоценными камнями, затмевала собой даже совсем юных красавиц, еще недавно пользовавшихся успехом. Люди всегда неравнодушны к мезальянсам, а уж союз Оливии и Того-Кто-Живет-На-Холме, который раньше никогда не появлялся на публике и который, очевидно, принадлежал к другому социальному сословию, чем все гости, собравшиеся под куполом церкви, был вовсе фантастичным. Нет, не потому, что удивлял, в конце концов для рядового зрителя все было очевидно: история знает много случаев, когда красота покоряла и не такие вершины, — а потому, насколько он был ярким и показательным. Для девушек судьба Оливии стала наглядным примером того, что счастье поджидает тех, кто умеет ждать, и не нужно спешить с замужеством, когда, возможно, завтра сам принц постучится в дверь и предложит свою руку. Это была мечта, ставшая явью. Они завидовали Оливии, но и любили ее, думая, что раз чудо случилось с ней, то же самое может произойти и с ними. Для женщин визит Колдбладов был лишним поводом вспомнить молодость, обсудить наряд Оливии и не без злорадства подумать, что очень скоро с ней случится то же, что случилось и с ними: цветок ее красоты увянет, ибо он недолговечен, особенно в браке. Пусть только дождутся появления потомства… Для мужчин случай был интересен тем, что, оказывается, Тот Кто Живет на Холме не только реален, но и, вероятно, обыкновенен, поскольку нет ничего странного в том, чтобы мужчина выбрал в жены такую гордую красавицу, как Оливия Хаксли. Каждому было, что сказать на этот счет, и Оливия знала, что их появление станет главной темой сезона и затмит собой другой очевидный мезальянс: свадьбу ее непутевой сестры и конюха. Впрочем, гости успокоились, когда под органную музыку, под руку с мистером Хаксли в церковную залу вплыла Хэлли, юная и хорошенькая, точно ангел, в скромном белом платье. Ее жених, волнуясь, переминался с ноги на ногу у алтаря. Это был высокий и красивый юноша с щеками такими же красными, как и у Хэлли, и нервно подрагивающей нижней губой. Испуганный вид молодоженов вызывал столько умиления, что публика растаяла, мгновенно забыв и про Оливию, и про ее статусного супруга. Священник прочитал строки из библии и короткую проповедь, молодожены обменялись клятвами и под восторженное «а-а-ах», донесшееся со скамей, подарили друг другу робкий поцелуй. Колдблад протянул Оливии платок, чтобы та вытерла увлажнившиеся глаза. Она сама не ожидала, что это зрелище ее так растрогает. Она-то думала, что ей дела нет до ее глупой сестренки, а тут разрыдалась, неожиданно для себя самой, что точно не прошло незамеченным для присутствующих. Оливия вспоминала собственную свадьбу, холодность и угрюмость Колдблада, который стоял у алтаря со скучающим видом. Он оказался не столь ужасен и не столь непроницаем, как она думала о нем в самом начале. У него было сердце, только спрятано оно было так глубоко, что для того, чтобы добраться до него, Оливии долго пришлось блуждать в лабиринте. После венчания гости были приглашены на скромный прием, организованный в саду семьи Хаксли, украшенном разноцветными лентами по такому случаю. Оливия взяла с серебряного подноса два бокала шампанского и протянула один Колдбладу. — Я думала о нашей свадьбе, — призналась она, отводя его в укромный угол между разросшимися пурпурными азалиями и кустами роз сорта буль-дэ-нэж. — Да? — насторожно переспросил лорд Колдблад, пригубив шампанского. — И что именно? — Я тогда совсем ничего о вас не знала… Мне было непонятно, чего вы хотите от меня, и, в глубине души, я вас боялась. — Я подозревал, — кивнул он, отступая в тень, поскольку заходящее солнце било ему прямо в глаза. — Вы казались мне очень странным… Помните, тогда в оранжерее вы сказали мне так зловеще: «ты полюбишь меня». А я подумала: какая наглость! Да ни за что на свете! — она засмеялась, для храбрости касаясь рукой пурпурных лепестков. Эти азалии мистер Уилкинс высадил тридцать лет назад, еще до ее рождения: почему же раньше она никогда не замечала, насколько они яркие и прекрасные? Почему ее трогали лишь слова, которые она читала в книгах, а реальная жизнь оставляла такой безучастной? — Мне нужно было твое сердце, — пустился в объяснения лорд Колдблад. — Для Себастьяна. Я понимал, что мне нечего и рассчитывать на то, что ты согласишься отдать его добровольно, но думал, если ты сумеешь полюбить меня, оно и так достанется мне. — Я знаю, — кивнула Оливия. — Но вы убедили меня принести добровольную жертву, так что моя любовь оказалась вам ни к чему. — Теперь я понимаю, как глупо и самонадеянно было с моей стороны думать, что мне удастся зародить в тебе это чувство… — покачал головой Колдблад, опуская свои льдистые глаза, как если бы впервые признавая свою слабость. — У меня были превратные представления о любви и браке. Сейчас мне стыдно за это. Я прошу у тебя прощения. Как и за то, что полагал, будто ты не способна на великую жертву. Ты оказалась гораздо лучшим человеком, чем я думал о тебе в начале. И то, как ты любишь сестру… Я теперь даже думаю… — Довольно, — не выдержала Оливия. — Столько добрых слов от вас я слышать не привыкла, — она сделала большой глоток шампанского и поморщилась, когда жидкость попала ей в нос. — Не хватало, чтобы я снова разревелась на потеху зрителям. Они и так с нас глаз не сводят. — Это потому, что ты прекраснее этих роз, — серьезно сказал лорд Колдблад, кивком головы указав на буль-дэ-нэж. Оливия выдохнула, чувствуя, как краска заливает ей лицо. Да что с ним такое, в самом деле? Шампанское в голову ударило? Или… весна? — А что насчет роз в вашей оранжерее? — хмыкнула она, пытаясь преодолеть неловкость.. — Прекраснее всех роз в мире вместе взятых, — с улыбкой заверил ее Колдблад, щурясь на солнце. — Ох, Финнеган… — прошептала она, впервые в жизни назвав его по имени. — Я… я так не могу. На самом деле… — Тс-с-с, — приложил он палец к губам. — На нас смотрят. А кое-кто даже, кажется, прислушивается. Давай, ты скажешь мне потом то, что хотела сказать, чем бы оно ни было, а сейчас ты позволишь мне пригласить тебя на танец? Оливия, колеблясь, приняла протянутую руку, но, следуя за графом к танцующим парам, заметила, что на самом деле все это время они были довольно далеко от толпы, и никто не проявлял к ним интереса. «Он почувствовал», — с горечью поняла она. «Он почувствовал, что то, что я скажу, все испортит, и захотел отсрочки. И в этом его нельзя винить. Бедненький, как бы узнать, что у него самого на сердце?» Во время танца граф не сказал ей ни слова, несмотря на все ее неловкие попытки завязать легкий разговор. Печать тяжелой думы легла на его лицо, а, когда музыка завершилась, он помедлил, прежде чем выпустить ее ладонь. «Да что с ним такое, в самом деле?!» — недоумевала Оливия. Желая положить конец недосказанности, которая начала тяготить ее, она подождала, когда он закончит разговор с мистером Хаксли и викарием (ох уж эти мужчины с их «мужскими разговорами» - как всегда, некстати), и подошла к нему с твердым намерением признаться в том, что его обманула и не собирается ни жертвовать своим сердцем, ни возвращаться в Колдфилд. — Ваша светлость, то, что я хотела сказать… — начала она, но он даже не взглянул на нее. Широко раскрытыми глазами он глядел в свою ладонь, и его тонкие губы дрожали. Оливия тоже взглянула в его ладонь, но ничего не увидела. — В чем дело? — настороженно спросила она. — Снег пошел, — тихо ответил лорд Колдблад. И действительно, только сейчас заметила Оливия, в воздухе вокруг них плясали снежинки, перемешиваясь с лепестками цветущей вишни. — Смотрите: снег! — радостно закричал кто-то из гостей. — Снег! Снег! — подхватила захмелевшая публика. От толпы отделилась женская фигура с толстой косой и в платье лазурного цвета и подошла к ним. — Крессентия, — приветствуя ее, холодно кивнул лорд Колдблад. — Это то, что я думаю? — К несчастью, — подтвердила она. — Зеркало разбито. Гордон на свободе. — Кто? — Ката, — глядя в сторону, процедила Крессентия. Там, куда она смотрела, небо почернело и часто сверкали молнии. Надвигался шторм. — Каковы наши шансы? — сжал руку в кулак Колдблад. — Если ты, я и Аурелия выступим единым фронтом, я бы сказала один к четырем. Мощь Гордона огромна, и на его стороне Лео. — Лео? — вздрогнул граф. — Зачем? — Вот сам у него и спросишь. Нам нужно немедленно отправляться в Колдфилд, у нас почти не осталось времени. — Да, — опустил голову он. — Хорошо… Дай мне только пару минут, ладно? Не обращая внимания на мистера Хаксли, жестами подзывающего их под своды беседки, граф приобнял Оливию за плечи и увел ее в сторону, туда, где никто не мог их слышать. Он щелкнул пальцами, и мистер Хаксли отвернулся, вспомнив, что забыл на раскладном стуле любимую трубку. Оливия сложила руки на груди — становилось холодно. Вокруг них стремительно сгущались сумерки. Снег повалил единым массивом. — В чем дело? — жалобно спросила Оливия, которой вдруг стало страшно. Она никогда не слышала, чтобы кто-то так бесцеремонно обращался с лордом Колдбладом, и была удивлена отсутствием какого бы то ни было отпора с его стороны. — Кто это? — спросила она, оборачиваясь на Крессентию, которую они оставили у рододендронов, сейчас уже невидимую сквозь метель. — Я ничего не понимаю. Мы возвращаемся в Колдфилд? Уже? — Случилось кое-что непредвиденное. Мой брат Гордон — помнишь, я рассказывал тебе о нем? — выбрался из своего заточения. Возвращаюсь только я. А ты остаешься здесь, Колдфилд для тебя сейчас слишком опасен. — Вы вернетесь за мной? Когда? Граф задумчиво покачал головой. Он возвел глаза к небу, а потом вдруг протянул руку и с силой стиснул ее пальцы. — Оливия… Лив, у нас мало времени, так что я буду краток. Последние недели заставили меня пересмотреть свое решение. Я многое понял. Ты должна «жить, существовать», как того велит твое имя. Никто не имеет права требовать твоего сердца, и ты ни в чем не виновата, даже в том, в чем сама себя винишь. У тебя прекрасное сердце, и я надеюсь, ты будешь очень счастлива. — Я не понимаю! — в тревоге закричала она, видя, что он отвернулся, собираясь уходить. — Когда ты вернешься? У нас обоих должна быть счастливая жизнь, разве нет? Ты тоже, как никто, ее заслуживаешь! — Ты ничего не знаешь, — поморщился он. — Я всегда говорил тебе полуправду… Впрочем, нет, сейчас это неважно. Правда в том, что я… я не вернусь за тобой, — твердо произнес он. — Нет! — плача перебила она. — А клятвы?.. — Мой брат жаждет мести, и он слишком могущественен, чтобы я мог ему противостоять. — Нет! Нет! — Давай не будем устраивать сцен, Лив. Она подбежала к нему и со всей силы наотмашь отвесила ему пощечину. — Не смей так говорить! Не смей! Я знаю, ты сумеешь одолеть Гордона, ты должен! Она накинулась на него с тумаками, так, что Финнегану пришлось взять ее в охапку, чтобы прекратить поток ударов. Оказавшись прижатой к его груди и не в силах пошевелиться, она вдруг почувствовала, что теряет соприкосновение с землей. Она бы упала, но его руки крепко держали ее. — Ну почему? — заплакала она, и он принялся гладить ее по волосам, не зная, что сказать, до смерти удивленный ее эскападой. — Почему? Так не должно быть! Почему сейчас, когда…? — Ш-ш-ш, Лив, — успокаивающе зашептал он ей в самое ухо. — Ты забудешь меня. — Никогда! — Подожди, послушай. Я сделаю так, что и ты, и твои родные забудут, что я когда-либо существовал. Так будет лучше для всех. Все, включая тебя, будут думать, что ты никогда не покидала отчего дома. Конечно, деньги, которые я по уговору перевел твоей семье после нашей свадьбы, останутся с вами, так что у тебя и твоих сестер будет достаточно приданного… — Но я не хочу… забыть, — почти беззвучно прошептала Оливия, чувствуя, что проваливается в сон, и отчаянно сражаясь с туманом, застилающим ей глаза. — Не хочу! — из последних сил воскликнула она. — Т-с-с-с! Не нужно криков. Теперь все будет хорошо.