Обида

Ощущение опасности всегда обостряет восприятие жизни. Но только до тех пор, пока опасность лишь маячит где-то на горизонте. Э. М. Ремарк Близость, родство, понимание – мне никогда не были до конца понятны эти слова. Скажите, я был бессердечным и эгоистичным? Не думаю… Просто никто не учил меня любить его… Старшего брата – Габриэля. Мы не были близки, как те близницы, из семьи Люпен, что когда-то давно проживали в Берге в поместье напротив. Да, мы и не ругались особо с Габом, чтобы с точностью утверждать, что связи между нами не было. Но было что-то такое особенное, в плохом понимании этого слова, что не давало нам сблизиться и таило незаметную черту, через которую не мог перешагнуть ни я, ни он. Зависть… Он был старше и красивее. Он был выше и умнее. Он всегда нравился окружающим и мог отвернуться или нагрубить, а я… я лишь глупо улыбался, тая под этим жестом всё: радость, печаль, волнение, ложь. Я не могу сказать точно ненавидел ли я Габриэля, или нет, но одно могу сказать с уверенностью: я его не любил. Я частенько вспоминал те моменты, когда еще в детстве, мы рассказывали друг другу секреты и ухаживали вместе за огромным далматинцем, но тут же память пронзает тот факт, что всякую чушь в основном болтал я, а кабель почему-то всегда отдавал предпочтение старшему брату. А потом пошла взрослая жизнь… и эта пропасть между нами… наша помолвка… наши альфы… К подруге «зависти» пришла её соседка «ревность»… Машину странно качнуло, и я ударился лбом о стекло. Тут же проявился запотевший след, и я внимательнее присмотрелся к унылой зимней дороге, быстро моргая и прогоняя горькие воспоминания. За окном пейзаж предательски не менялся. Пустынная дорога и поля, слегка покрытые изморозью - все, что я наблюдал вот уже около двух часов. Глупо было соглашаться на эту поездку. Глупо было вообще слушать мольбы Эммы и помогать ей. Все это кажется сказкой или бредом, но отчего-то мне не по себе… - Еще не передумал? – тихо хмыкнула брюнетка, кутаясь в свой светлый полушубок и пристально посматривая на меня. - Я просто за компанию, - буркнул я, приглаживая светлые волосы. Эмма продолжала пялиться на меня, уже не как на друга, а как на соучастника какого-то преступления, изредка улыбаясь и наклоняя голову влево. А я до конца не понимал, зачем я еду с ней в Богом забытое место. * * * - Это здесь, - зловеще прошептала Шольц и три раза постучала в ветхую деревянную дверь какой-то сторожки. В округе не было ни одного домика, лишь непонятные постройки и заброшенные здания окрашивались в золотисто-серый цвет от тусклого солнца в ватной пелене декабрьских облаков. Это трудно было назвать даже деревушкой. С каждой минутой я понимал, что согласился, на что-то такое, о чем буду жалеть после. Руки не приятно мерзли, и я поежился несколько раз, прежде чем по ту сторону от двери раздался хриплый голос: - Входите. На пороге нас встретила черная кошка, которая с презрением обнюхала и меня, и Эмму и нашего водителя, который поспешил вернуться обратно в авто. Убогий домик представлял собой две комнаты, которые были увешаны сухими венками из трав и цветов, непонятными куклами и прочем хламом. Удушающе пахло чабрецом, и повсюду был такой смог, что я едва смог разглядеть в глубине всего мусора щуплую старую бабушку, сидящую за столом. По телу пронеслась орда мурашек. Не было ничего такого, что вселяло бы страх, скорее было до ужаса жутко. Пожилая женщина была одета в непонятные тусклые лохмотья, а ее седую голову прикрывала затасканная шерстяная красная косынка. Пристально разглядывать ее лицо я не посчитал нужным, но, когда она резко подняла голову и приказала нам сесть напротив нее, я заметил ее больные глаза в непонятной пелены. Она была слепа. Я не знал ни ее имени, ни кто она такая, и с каждой секундой отчетливо понимал, что нужно было бежать, но я не мог. Просто покорно сел вместе с Эммой на стул и уставился куда-то вдаль. В комнате был беспорядок, а на круглом столе, подле которого сидели мы, хаотично расположились непонятные порошки и сухие травы. Повернувшись к своей спутнице и мысленно проклиная ее, я хотел что-то сказать, как вдруг Шольц улыбнулась и обратилась к бабушке: - Мы приехали из… - Я знаю всё, - отрезала бабка и начала обсматривать нас, будто прекрасно видела. Верилось в это с трудом, но ее мутные серые глаза выворачивали наружу. Она была настолько стара, что на ее кожи не осталось ни одного гладкого места, черты ее лица были заостренны, и, поднатужившись и тоже всматриваясь в нее, я так и не смог представить ее молодой. - Я – Эмма, а это - … - Рафаэль Фон Ливен, - кряхтя закончила за Эммой бабка, взяв старую колоду карт и раскидывая ее прямо перед нами, - Я. Знаю. Всё. Становилось непривычно душно, и я невзначай посмотрел на дверь, в углу которой неподвижно сидел черный кот, словно стражник. Было и так ясно, дороги отсюда нет. - Ты сказала, что мы поедем к твоей знакомой знахарке, а не к ведьме, - тут же опомнился я, схватив Эмму за руку и зашипев ей на ухо, девушка нервно улыбнулась, посматривая то на старушку, то на меня и отцепила мою руку. - Я не ведьма, - засмеялась бабка, - Я – хуже, - не переставая хохотать, повторила она, не обращая внимания на нас и доставая из колоды странную карту с изображением виселицы. – Дитя, ты принесла то, что я просила? - Да, - покорно ответила пышногрудая брюнетка и кивнула в сторону корзинки с продуктами, которую везла с собой из самого Цюриха. Седая ведьма лишь довольно хлопнула в ладоши, еще раз с удивлением посмотрела на карты и встала из-за стола. Было забавно наблюдать за тем, как она неуклюже и медленно перебирается по комнате, роется в своем старом пыльном, но таком огромном комоде и, в итоге, достает непонятный мешочек с травами. - Скажи, дитя, зачем это тебе? – как бы между словом спросила старуха, возвращаясь на прежнее место и пристально обдавая мутным взглядом Эмму. - Я люблю его. - Не любишь. - Люблю, - парировала Эмма. - Не любишь, - более грозно произнесла бабка и ударила кулаком по столу, отчего я чуть не упал со стула, а кот ретировался с места. Повисла странная пауза. Дамы сверлили друг друга взглядом. Было забавно и в тоже время страшно наблюдать за этим. - Обернись вокруг! – громко приказала ведьма, - И ты увидишь то, что не видела. Эмма дернулась от страха и обернулась, но кроме туманной темной комнаты и кота ничего не увидела. Под собственный хриплый, но довольно громкий смех, бабка вручила мешочек девушке и приказала высыпать часть содержимого в жидкость соперника. - И тогда, - вздохнула она, - То, что ты считаешь своим, само придет к тебе… Эмма засияла. Так будто никогда ранее не была счастлива. Быстро спрятав волшебный мешочек из непонятного светлого сукна куда-то в карман полушубка, она с воодушевлением посмотрела на меня, пока я хмурил брови, приоткрыв рот. Я многое хотел сказать и бабке и этой лживой девахе, но почему-то язык был каменным. - Эй, ты же не будешь это подсыпать Габриэлю?! – неожиданно опомнился я от коматоза. Девушка лишь улыбнулась, опустив глаза и расправляя на себе верхнюю одежду. - Мы так не договаривались! – не мог уняться я, подрываясь с места. – Я, конечно, не особо люблю брата, но смерти ему не желаю! Все внутри трепетало. Да что эти бабы себе навоображали? Я не имею никакого желания становиться соучастником преступления, тем более такого! - Да ну? – переспросила с ухмылкой бабка. – А мне кажется, что ты ненавидишь и завидуешь брату… - Это не так! - Да, ну? Ах, если это не зависть, то, наверное, ревность? Твой супруг, он… - Прекрати! – резко прервав ведьму, я оперся на стол. Дышать было нечем, и на всем лице и теле выступила испарина. Я вспотел. Я нервничал, но отчего именно, так и не мог понять. Все это было бредом. Вся эта задумка и вся эта поездка. – Мы уходим, - громко произнес я, хватая под руку Эмму и направляясь к выходу. - Никто не умрет, - засмеялась вслед бабка, - Да и супруг у тебя хороший. - Без тебя разберемся, - прорычал я, выталкивая брюнетку на морозную улицу и впиваясь в нее взглядом. Она виновато улыбалась и разводила плечами, мол, «ты должен был догадываться, куда мы едем и чего я хочу», но я не хотел верить не то, чтобы ей, а даже самому себе. Я не хотел верить в то, что я был отвратительно злым и завистливым трусом… Длинная дорога обратно в тунский замок укачивала всё сильнее. Эмма, аристократично сложив руки, облаченные в светлые кожаные перчатки, дремала. Я же жадно впивался в вечерний зимний пейзаж. Со стороны могло показаться, что я как ненормальный рассматривал однообразные снежные поля и деревья, но все мои мысли были о нашей поездке. Машина резко качнулась, и я тут же услышал слова извинения от нашего водителя, который весь путь молчал, как рыба. После часа дороги вместо скучных полей, я заметил небольшие домики – соседняя деревня по-прежнему жила своей размеренной жизнью. Группа местных ребятишек резвилась и кидала друг в друга снежками, трое взрослых не торопясь гуляли по скользким улочкам. В груди странно защемило и перед глазами тут же всплыли ангельские личики моих сыновей. Я никогда не был хорошим родителем, но сейчас нечеловечески скучал за этими сорванцами, которых я оставил на нянек. Я противился и не хотел их оставлять, но Макс настоял. Сказал, что мы тоже имеем право съездить на Рождество в гости одни без детей и развеяться… А несколькими днями ранее он и вовсе утверждал, что собирался ехать в Тун по каким-то там делам в полном одиночестве… Не тут-то было! Знаем мы ваши альфи дела… Прикусив от злости губу, мысленно я несколько раз дал себе оплеуху. Я ревновал своего мужа к каждому столбу, и все прекрасно знали об этом. За всю нашу жизнь я ни разу не уличил его в измене, и эта ревность переросла просто в параною. Иметь красивого альфу – проклятье. Вообще этот лев всегда был любимчиком дам и омег, обожал щедро дарить всем комплименты и заигрывать с наивными мальчиками. Он знал, что из-за этого я сходил с ума, но отчего-то прекратить не мог. - Глазам не прикажешь, - самодовольно хмыкал он, когда я в очередной раз закатывал ему истерику на фоне дикой ревности. Я плакал, кричал и кидал в него вещи, он оправдывался и начинал успокаивать. Это выматывало меня физически и морально, но ссора всегда заканчивалась примирением, потому что Максим всегда был только моим альфой, а мой альфа был смыслом моей жизни. Тогда, в уже далеком прошлом, когда нас с братом впервые представили нашим мужьям, я прекрасно знал, что Максиму очень понравился Габриэль. Это заметили все. Невозможно было упустить из вида то, КАК он разглядывал молодого брюнета. Уже тогда я понимал точно, однажды я не сумею вынести в себе зависть к Габу, и она, конечно же, вырвется наружу. - Ты не должна это делать, - тихо проговорил я, посматривая на Эмму и борясь с самим собой где-то глубоко в душе. – Я хоть и не люблю его… и многое делал ему назло и специально, но зла ему не желаю. Эмма… не подсыпай эту траву Элю, вдруг она опасна для здоровья?! Девушка дернулась, не открывая глаз, и немного поежилась от холода в темном салоне машине, поворачивая ко мне бледное смачно напудренное лицо. - Странно ты запел, Раф, а ведь только несколько дней назад сладко мурлыкал мне, как терпеть его не можешь и готов мне помочь. - Но и ты пела мне о том, что мы поедем к твоей знакомой-провидице, а не к ведьме! - Замолкни, Раф! – она схватила меня за плечи и трухнула так, что чуть душа не вылетела из меня. Эмма была почти вдвое выше меня, и если честно я побаивался ее в те моменты, когда она была в ярости, - Ты обещал, ты и помог! Мы не делаем ничего плохого… я просто хочу, чтобы Алекс был моим. Также как и ты хочешь, чтобы Макс был только твоим. Сам же плакался мне, как Макс вожделенно смотрит на Габа, разве нет?! - Однажды я и так уже помог тебе, пряча полевые письма от Алекса, адресованные Габу! Думаешь, он сказал мне спасибо? – зашипев на нее в ответ, я отчего-то тут же вспомнил нашу первую встречу с этой брюнеткой. Больше года назад я случайно столкнулся с Эммой в одном из небольших магазинчиков в Санкт-Галлене. На редкость, мы тут же разговорились, и уже спустя час после знакомства, сидели в уютном кафе, пили горячий шоколад и болтали о жизни. Она обмолвилась, что некоторое время работала военной медсестрой и помогала раненным солдатам на границе, а в Санкт-Галлене остановилась у дальней родственницы. Мы трещали о войне и мире, о бытовых мелочах и даже о любви. Девушка рассказала мне о том, как на войне среди тысячи раненных солдат, она нашла своего… Того, кто завладел ее сердцем. А спустя каких-то несколько минут ее рассказа о муках ее любви, я уже знал, что речь шла об Александре Фон Ливен. Шольц сначала долго всматривалась в мое лицо. Ее милую луноликую мордашкау вначале поразил шок и удивление, а после большие глаза девушки вдруг стали стеклянными от отчаяния, слез и безысходности. И она заплакала. Нет, заревела. Так горько и от души, что я сам смахнул с глаз пару слезинок. Отчего-то я понимал ее. Физически чувствовал, как ей плохо, ведь я не понаслышке знал, что такое неразделенная любовь. Это сейчас Максим ноги мне целует и молится на наших мальчиков, а поначалу все его мысли были не обо мне, а о других омегах… История Эммы оставила в моей душе огромный след, и именно с этого момента я проникся огромной симпатией к ней и пообещал, что помогу. - Сегодня днем я виделся с Габриэлем. Он сказал, что понес от Алекса. Не делай глупостей, Эмма. Карл – вот, тот, кто тебе нужен. Брюнетка тут же притихла, осунувшись и погрустнев. Отвернувшись к окну, она так больше и не смотрела на меня. Изредка я подмечал ее вздрагивающие плечи и то, как она судорожно сжимала край своей драповой светлой юбки. - Планы меняются. Хочу встретить Рождество с детьми и дома. Завтра мы с Максом уедем из замка в Санкт-Галлен, а вы с Карлом поспешите к вашей матушке, - тихо проговорил я. - Почему? – шепнула девушка, так и не поворачиваясь ко мне. - Потому что, здесь не твой дом и не твоя семья, Эмма. И даже уже не моя… Наша большая черная машина скрылась за поворотом, увозя Шольц в замок. Я же попросил водителя остановиться возле церкви Святого Маврикия, и решил прогуляться пешком. В моей памяти еще были свежи воспоминания о том, как жарким осенним днем мы повенчались здесь вместе с Максом… Церковь была небольшой, но и немаленькой. По выходным здесь часто шли мессы, и кругом было куча народа. Сегодняшним вечером это святое место казалось на удивление тихим и безлюдным. Немного покрутившись вокруг, я решил зайти внутрь. Дверь доброжелательно скрипнула, и я, отряхивая снег с плеч зимнего пальто, немного прошел вглубь и сел на скамью в последнем ряду поближе к выходу. Еще с детства я не особо любил подобные места. Ходил я в церковь с огромной неохотой и по приказу сварливой тетки. На мессе обычно считал мух, думал о своих вещах, рассматривал людей, орган, стены с изображением каких-то странных фигур и даже пару раз умудрялся засыпать. Тетка ужасно злилась и приводила в пример Габриэля, который послушно внимал всему тому что, проповедовал святой отец. Я был мал и слишком далек от этого и всегда без особого желания посещал это место, но сегодня… ноги сами привели меня сюда. Орган разливал тихую мелодию, которую тут же подхватывал хор маленьких омежек, облаченных во все белое. Они будто ангелочки, своими тонкими и прекрасными голосками пели о рождении Бога, держа в руках свечки. Народу было немного, но все самозабвенно слушали детей. Их песня, будто весенняя капель, разливалась повсюду, даря непередаваемую негу и тепло внутри. И ненужные мысли странным образом покидали голову, даря взамен благодать. - Это репетиция перед сочельником, - мягко шепнул приятный голос слева. Ко мне подсел старый и худой альфа, облаченный в рясу. Было неприлично в упор рассматривать своего соседа, и я успел лишь подметить узор морщин на всем его лице, седую бороду, немаленький рост и то, что он не открывал своих глаз. - Когда мои дети подрастут, я обязательно отдам их в хор, подобный этому, - блаженно улыбнулся я и снова начал рассматривать маленьких ангелочков. - Не стоит, - с улыбкой протянул старик, - У каждого будет свое призвание, которое будет угодно Богу, да и сами они выберут дорогу сюда, ведь люди никогда не приходят в храм, когда им хорошо… Слова странно царапнули меня, задевая за живое. Было стыдно признавать то, что это отчасти было правдой. Пожилой альфа продолжал наслаждаться пением, не открывая глаз и тихо улыбаясь, а я все не мог понять: слушает ли он пение или же просто дремлет. У старика были на удивление молодые руки, которые он мирно положил на колени. Кожа на них была гладкой и бледной, словно у юнца, чего нельзя было сказать о худом лице, которое больше походило на измятый лист бумаги. - О чем ты хочешь спросить меня? – вздохнул старец, когда дети закончили пение и стали потихоньку расходиться. Я не желал ничего спрашивать у незнакомого старика, да и голова была, на удивление, пуста, но его темная ряса располагала к душевным разговорам и даже исповеди. - Как мне Вас называть? - Просто Святой Отец. - Святой Отец, мне нужен Ваш совет… - и я запнулся. Покраснел и даже расстегнул несколько верхних пуговиц пальто. Стало невыносимо душно, и отчего-то я занервничал, словно маленький дитя. – Я не знаю, как мне быть… я… не смогу рассказать Вам всей истории, просто… Просто сейчас я запутался. Стоит ли мне делать то, что я хотел сделать ранее и… я вроде бы до последнего был уверен, что прав, но сейчас… - с каждой фразой я понимал, что моя речь становится просто запутанным набором слов. Я уже и сам терял ход мыслей, пыхтя и смахивая русую челку с вспотевшего лба. У старика было железное терпение. Он все также с полуулыбкой сидел с закрытыми глазами, выслушивая мой бред. - Если бы ты был уверен в чем-то, разве бы ты спрашивал сейчас совета? Не сомневаясь, люди делают вещи, не внимая чьим-то советам. Но ты сомневаешься. Стало быть, не уверен. Делай так, как говорит тебе сердце, здравый смысл, Божий голос… - альфа поднял голову кверху, будто сейчас на нас кто-то смотрел, но я никого не увидел кроме разноцветной мозайки из стекла, которая складывалась в завораживающую фреску на потолке и части стены. – Знаешь, в честь кого названа эта церковь? Я кивнул головой. - Святой Маврикий был предводителем легиона, полностью состоящего из христиан, когда последовал приказ от римского императора Максимиана казнить единоверцев из числа местного населения, Маврикий дал отказ, за что каждый десятый из его войска был казнен. Император приказывал снова и снова, но Маврикий был тверд и весь его легион стоял на своем, пока не казнили всех, включая и сына святого. Они были абсолютно уверены в своих мыслях и действиях. Пострадав за веру, они не нуждались в чьих-либо советах, ты понимаешь меня, Рафаэль? Я снова кивнул, погружаясь в раздумье. Старик был прав, и эта история дала мне многие ответы на то, что так волновало меня. - Вы же ведь служите здесь? Могу я приходить к Вам сюда? – окликнул я старца, когда тот, встав со своего места, медленно побрел к выходу. - Конечно, - снова улыбнулся он, в непонятном полупоклоне и вышел из церкви, оставляя меня одного. Рой вопросов тут же засуетился в моей голове, но неожиданно для себя, я резко встал и тут же выбежал вслед за альфой. Мне многое еще нужно было у него спросить, и главным вопросом было то, откуда он узнал моё имя, ведь я не представлялся ему… Максим все время спрашивал меня, где я пропадал весь день и почему принял решение завтра же отправляться домой в Санкт-Галлен. Признаться честно, все немного были обескуражены нашим неожиданным отъездом, и лишь Габриэль сиял от счастья. Он никогда не был гостеприимным хозяином и больше походил на кота, который охранял свою семью и территорию от чужих глаз. Собрав все свои вещи и вещи мужа, я подошел к окну, рядом с которым стоял Макс и разминал шею, сонно зевая. Он был выше меня на две головы, и мне всегда казалось, что иметь такой статный рост – привилегия для избранных. - О чем ты думаешь? – шепнул я, обнимая своего альфу со спины и вдыхая его неповторимый аромат. - Раф, мы же детям так ничего и не купили, - задумчиво протянул он, поворачиваясь ко мне и прижимая к себе все крепче. – Они ведь не простят нам этого, - хохотнул он, поцеловав меня в макушку. В такие вот минуты, рядом с Максом я был счастлив как никогда, потому что ясно понимал, что все, что я пытался построить вместе со своим альфой – у меня получилось. Мне нравилось, что он ласково обнимал меня сейчас, а его мысли были заняты нашими ребятишками. Война изменила мужа в лучшую сторону, превратив из зазнавшегося мальчишки в серьезного мужчину. - Они так быстро выросли, сейчас их уже не удивишь молочным шоколадом, - не мог угомониться блондин, - Жаль, что отец и матушка не увидели, каких ангелочков ты мне подарил… Максим всегда отзывался о своих покойных родителях с особой тоской и болью, но их уже было не вернуть. Поговаривали, что тяжелая болезнь унесла их жизни в молодом возрасте, а горе чуть не убило их сына, но все это в далеком прошлом. Он нежно поцеловал меня, едва касаясь своим теплым языком моего и поглаживая мою спину, и все остальное становится мне неважным. Сейчас есть только я, и моя любовь. Мы целовались, как подростки где-то с минуту, и оба прекратили, когда воздуха катастрофически стало не хватать в легких. Засмеявшись почти в унисон, мы оба поняли, что безумно счастливы друг с другом, чтобы не было ранее. - Надеюсь, ты уже завершил свои дела в Туне, - ревностно ущипнул я альфу за бок, скрипя зубами. - Раф, это же работа, - игриво шлепнул меня по заднице Макс и развернул к двери, повторяя, что меня искал брат. - Ну, да, конечно, - недоверчиво пробурчал я и с высоко поднятой головой открыл дубовую дверь, как вдруг его сильные руки резко притянули обратно к себе. - Готовься, - ухмыльнулся он, рывком стягивая с себя сорочку и кусая меня в шею под мой писк, - Сейчас я покажу тебе, что бывает с непослушными белобрысыми мальчишками… * * * Поздним вечером после ужина я нашел Габриэля в библиотеке. Он перекладывал старые книги и что-то бубнил себе под нос. Свеча, стоявшая в подсвечнике на столе, изредка потрескивала и придавала теням на стенах замысловатые очертания. Несколько раз поправив свои растрепанные волосы, я все пытался убрать все следы бурного секса, которым занимался с мужем несколько минут назад, но от брата мало что можно было скрыть. - Можешь поправлять свою белобрысую шевелюру сколько угодно, но приторный запах Макса я чую за версту, - не отрываясь от своего занятия, проворчал брат и завалился в кресло с огромным фолиантом, прогоняя прочь кота. Тиль угрюмо посмотрел на Габриэля и лениво переполз на подоконник, сладко зевнув. - Не дыши, если не нравится, - натянуто улыбнулся я и присел в кресло напротив. Я не особо любил эту комнату, и не потому что книги нагоняли на меня мгновенный сон, просто здесь всегда пахло сыростью и непонятным грибным пирогом тетки, который я ненавидел. - Твой отъезд и отъезд этой мадам – отличный подарок на Рождество. Спасибо, Раф, - брюнет поднял на меня взгляд и изогнул бровь в своей манере. Омега никогда не отличался тактичностью, за что часто получал от всех. - Если бы Эмма не была влюблена в Алекса – вы бы подружились. Она хорошая, хоть и странная. - Опять ты завел свою шарманку, - брат закатил глаза от злости и замахнулся в меня книгой, будто пытаясь бросить в меня бумажным фолиантом. – Лучше расскажи мне, как прошел твой визит к Богу, и с каких пор ты ходишь в церковь? Я не хотел говорить об этом с ним. Мне нечего было сказать Габи, и я был счастлив, когда наш разговор прервала Эмма, незаметно выросшая в дверях с подносом чашек чая и конфет. Брат грязно выругался себе под нос, но все же предложил всем уютно расположиться и попить чая. Разговор не клеился с самого начала. Шольц без конца заискивала перед Габриэлем и что-то спрашивал, омега раздражался по всякому поводу, отвечал резко, ехидно, а порой даже грубо, ну, а я, и вовсе чувствовал себя третьим лишним, нервно набивая полный рот трюфелей. - Я не хочу, чтобы ты держал на меня обиду, Габи, - пропела девушка, сворачивая блестящий фантик от конфеты пополам, - Все, что было раньше – в прошлом. Я счастлива, что счастлив Алекс с тобой, да и у меня с Карлом все хорошо. Габриэль ничего ей не отвечал, лишь напряженно следил, делая маленькие глотки обжигающего ароматного напитка. Он так сверлил ее взглядом, будто она могла в следующую секунду броситься на него и перегрызть глотку. А она могла… Я пытался влезть в их разговор, говоря о ближайших праздниках и рассказывая что-то о детях, но выглядело это по-дурацки, да, они и не слышали меня. Неожиданно к двери подлетел Тиль и начал мяукать, как бы прося выпустить его в холл. Габриэль недовольно вздохнул и с неохотой поднялся с места. Тут же улыбка сошла с тонких губ Шольц и она засуетилась. Быстро достав знакомый мне мешочек, мгновением пальцев она раскрыла его и высыпала весь порошок, который там хранился в чашку Габриэлю. - Эмма! – странным шепотом вскрикнул я, схватив ее за руку, но она ничего не ответила, выдергивая руку из моих цепких пальцев. Омега, выпустив кота, вернулся на свое место и снова завалился в кресло, где сидел ранее. - Ты что-то сказал? – вздохнул Габ, вяло рассматривая меня. Мое тело пробила дрожь, все, что я видел сейчас – проклятая чашка чая брата на деревянном журнальном столике. Времени было катастрофически мало. Нужно было что-то делать. Делать так, чтобы ничего не заметил брюнет. Делать так, чтобы потом не жалеть ни о чем. Уткнувшись на свои едва дрожащие руки, я лихорадочно думал, как мне быть, как вдруг заметил под столиком небольшой красный клубок ниток, которым обычно игрался Тиль. - Ого, гляди-ка, что забыл взять с собой этот шерстяной мешок, - нервно хохотнул я и, нагнувшись, резко потянулся за игрушкой. - Раф, оставь в покое игрушку! – недовольно рявкнул брат, дернувшись в мою сторону, - Осторожнее! Легкий деревянный столик покачнулся, послышался звон чашек, и под общей возглас, я неожиданно вскрикнул, почувствовав, как кипяток ошпарил мою левую руку. Да, я не любил брата. Да, я завидовал ему и часто делал гадости. Да, я нехороший человек. Но кто сказал, что я не могу исправиться? В голове звучал голос того старца, с которым я повстречался сегодня, и я осознал окончательно, что поступаю верно. Две чашки перевернулись и пролились на паркет. Одна из них была чашкой Габриэля. - Ой… - Раф! – почти гавкнула Эмма, - Неуклюжий идиот! - Да все нормально, - засмеялся я, поднимаясь с пола и наблюдая за собеседниками, - Попьем чайку в другой раз. Габ был недоволен тем, что я пролил чай и испачкал паркет, Эмма была в ярости от провалившегося плана. Я же не мог перестать хохотать в то время, как рука нечеловечески жгла. - О, Боги, ты всегда таким был, - брат схватил мою руку, кожа на которой была похожа на кусок обваренного мяса. Странно было то, что чай не был уж столь горячим, но ожог говорил об обратном. – Эмма, сходи в соседнюю комнату, там, в шкафу бинты и мазь. Девушке оставалось лишь послушно встать и выйти из комнаты. Ночью мне не спалось из-за боли в руке. Макс все время цокал и повторял, что так обжечься мог умудриться только я. Выйдя на балкон, вид которого выходил на зимний сад, я заметил Эмму в легком пальто, сидевшую на скамье. Девушка не двигалась некоторое время, после чего подняла голову вверх и потерянно посмотрела на меня. - Зря ты упустил свой шанс, Раф, - еле слышно шепнула она мне. - Я сейчас Карла позову, - угрожающе фыркнул я ей. * * * На обратном пути из Туна, я вновь попросил водителя остановиться возле церкви Святого Маврикия. Мне было необходимо увидеть этого старика и рассказать ему многое. Максим выходить из машины отказался. Перебирая какие-то бумаги с умным видом, он пообещал меня дождаться в машине прямо напротив церкви. В день нашего отъезда не по-зимнему ярко светило солнце, осадков не было и даже тот снег, что одеялом лежал на крыше домов, начал таять. В храме было тихо и практически безлюдно, пара прихожан сидели на скамье, а тучный альфа средних лет в рясе, задувал свечи. Глубоко вздохнув и поморщив лицо от неприятной боли в левой руке, я прошел к мужчине. - Простите, - обратился я к нему, - Я ищу Святого Отца, к сожалению, я не знаю его имени, но он служит здесь. Мне нужно с ним поговорить. Мужчина сначала внимательно всматривался в мое лицо, а после по-доброму улыбнулся, и я заприметил пару морщинок в уголках его светлых глаз. - О, юноша, вероятно, вы ошибаетесь, но я – единственный настоятель этой церкви. - Но как же так? – не мог угомониться я, - Еще вчера я разговаривал со Святым Отцом, и он сказал, что служит здесь. Вы должны его знать, ну же… - взмолился я, требуя от альфы невозможного, - Он худ и высокого роста, с седой бородой и постоянно закрытыми глазами. Быть может, он давно служил здесь? - Послушайте, - вздохнул мужчина и наклонил голову в бок, - Я в этой церкви четверть века уже и никакие старцы тут не служили, разве что… - он пальцем указал куда-то позади себя. Присмотревшись повнимательнее, я увидел огромную фреску на главной стене возле алтаря. Худой альфа с седой бородой был облечен в старинные доспехи, а надпись на фреске гласила «Святой Мученик Маврикий».