Greatest Weakness

Ее мучает жажда. Кэролайн слезает с узкой больничной постели, оглядывается по сторонам, выглядывает в открытые двери: там, у лестницы, медсестринский пост, горит лампа и из-за конторки видна накрахмаленная шапочка, она сглатывает тягучую слюну, когда представляет узкую синюю кромку шапочки, и темные волосы девушки, задремавшей на тяжелой работе, и изящную линию шеи, тени ключиц и бьющуюся жилку, такую заманчивую… В соседней палате что-то падает. Медсестричка рывком поднимается и, пошатываясь, держится за столешницу и прислушивается к тишине. Кэролайн на всякий случай прячется под одеялом, не доверяя трепещущим ресницам. Крохотные каблучки стучат по плитке, медсестра проходит мимо, и звук ее шагов отдается в ушах Кэролайн мучительной мигренью. Как же хочется пить. Та не возвращается, и Кэролайн снова спрыгивает на пол: холодный, обжигающий босые ступни, сооружает из одеяла неубедительную обманку и бегом скрывается в палате напротив, аккуратно прикрывая за собой дверь, и наконец расслабляется. Нежный соленый запах, не дававший ей заснуть, становится гуще, и Форбс, покусывая губки, обходит занавеску в цветочек, замирая перед еще одной кроватью. Там лежит изуродованными шрамами мужчина: одна половина уродлива и страшна, от другой сохнет в горле тоже, но уже не от отвращения или ужаса. На нем нет даже больничной рубашки с завязочками на спине (самой Кэролайн все время приходится придерживать полы собственной, чтобы не ходить, сверкая голой задницей), простынь прикрывает его ровно по линию выступающих подвздошных костей: он и сам довольно тощий. Плечи широкие, но плоть так тонко облекает ребра, что Кэролайн не сразу понимает, что он едва дышит. Трубка аппарата искусственного дыхания, уходящая в его рот, перемазана чем-то темным и отчетливо мерзким на вид, и она с облегчением моргает, когда понимает, что нежный запах не принадлежит этой темной жиже. Его руки бессильно лежат ладонями вверх, и каждый локоть украшает россыпь мелких синяков, а на левой, где, видимо, постоянно торчит катетер, расползается огромный фиолетовый кровоподтек: то ли у практикантки, ставившей катетер, руки из задницы, либо мужчина дергался в своем коматозном сне – еще днем у него были судороги, Кэролайн слышала крик, но игла стоит криво. По коже ползет крохотная алая капелька. А у нее в горле безраздельно царит шершавая, царапающая нежное нутро тоннами песка пустыня. Только одна капелька, это ведь совсем чуть-чуть, да? У нее подгибаются ноги, и Кэролайн поддается, падает на колени перед его кроватью, цепляясь за металлический поручень, кончиком дрожащего пальца ловя капельку и тут же засовывая палец в рот. Ее рука, которой она держит себя в еще вертикальном положении, разжимается, и она распластывается по его кровати, утыкается лицом в его бедро, расплываясь в почти экстатическом удовольствии. Внутри мягко пульсирует сердце, разнося тепло по всем сосудам, она дышит ртом, стискивая в кулаке больничную простыню: та ползет вниз, обнажая его уж совсем неприлично, но Кэролайн не видит, потому что зажмуривается до радужных кругов перед глазами и белых мушек. Если это – только одна капля, то…? Зубам становится больно, словно она залпом проглотила пинту шоколадного мороженного и тут же запила все это горячим грогом, она глухо стонет, прижимаясь щекой к его расслабленной ладони и безвольным пальцам, макушкой – к обнаженному бедру, трется лицом о жесткий матрас, пытаясь унять боль и избавиться от внезапно стянувшей кожу сухости: трет глаза повлажневшей от пота ладонью, стирая колени, раз за разом переступает, сильно кусает губы, и от этого боль становится только шире и объемней. Ей не нравится ее собственная кровь. Ей нравится его. Когда она это осознает, Кэролайн хнычет, натужно выдыхает и поднимает голову: широкие выпуклые шрамы и исколотые вены кажутся ей цветной картой на белой коже, и запах тонкой струйкой щекочет ноздри, и она сдается, приникая губами к его бедру чуть выше колена, а затем и впивается зубами. Кровь неохотно окропляет ее рот, и, недовольная собой, она слюной закрывает первый неловкий укус, а потом дерганым движением откидывает простыню прочь и дергает его за колено. Ее не волнует его нагота. Кэролайн ловит на язык мягкие толчки потока крови из артерии, сама гладит в ответ его впалый живот и мягкую поросль паховых волос. Ей уже не нужно углублять рану зубами, она кружит по коже губами, пряча в горле счастливое мурлыканье. Ее не волнует пискнувший над головой прибор из тех, что демонстрирует, сражается ли он еще за свою жизнь или нет, просто в какой-то момент поток крови слабеет, а сама она проваливается в мутную темноту. Огонь жрет все. Шторы чадят, и он слышит отчаянные крики, и вопит сам, от ужаса, от боли, от узких ожогов на своих руках там, где он хватался за раскалившиеся решетки на окнах, и дым ест глаза, ввинчивается в самые легкие, и жрет их тоже… Кэролайн тыльной стороной запястья вытирает подбородок, круглыми глазами рассматривая огромное кровавое пятно на простыне и ровный стук его сердца на мониторе. Трет его бедро, стирает разводы: ни следа зубов. Хмурится. Облизывает перепачканные пальцы – не пропадать же добру. С любопытством поворачивает голову на бок и выдергивает иголку катетера из его руки, размашисто, случайно сдвигая и пульсоксиметр с его пальца. Разумеется, приборы начинают выть, потеряв его пульс, но прежде, чем в коридоре раздаются торопливые шаги, и синяк, и прокол, мгновенно исчезают прямо на ее глазах. Кэролайн смотрит на другую его руку: кожа чистая, ни одной красноватой точки, что были на месте еще десять минут назад. В палату врывается давешняя медсестричка, и Кэролайн, видя, словно в медленной перемотке, как она открывает рот и собирается завизжать, в мгновение ока оказывается прямо перед ней и хрипло требует: – Заткнись. Визга не следует. Медсестра переводит панический взгляд с Форбс: в рубашке, перепачканной устрашающим количеством крови, – на безымянного пациента, тоже окровавленного, но и лишенного какой бы то ни было одежды. А Кэролайн внезапно чувствует себя вдохновленной: – Поменяй ему белье. Дай мне новую ночнушку. Потом забудь обо вс… – она мотает головой. – Забудь о том, что здесь произошло, и иди к себе. Лицо девушки становится отрешенным. Одно за другим, она исполняет приказанное и исчезает за дверью, и Форбс, уже собираясь вернуться в собственную кровать, замирает на пороге, рассматривая его, вновь стыдливо прикрытого простыней и по-прежнему покрытого шрамами: вот это ее и беспокоит, однако, похоже, следы огня не желают поддаваться никакому внезапному исцелению, и Кэролайн выдыхает. Теперь можно отоспаться. А потом ее выпишут и она, наконец, вернется домой. Она уже собирается умаститься на приятной, прохладной подушке, как вновь подрывается с постели и снова оказывается около него, чтобы вытащить планшетку из проволочного кармана на торце кровати, пробежаться глазами и впиться в его лицо, ужасное и прекрасное одновременно. Имя ему подходит. Питер.