Greatest Weakness

А он все чувствует. Острая боль почти сразу сменяется едва ощутимым зудом. Холодная рука елозит по его животу, прерывистое дыхание щекочет ногу, когда она останавливается, чтобы вдохнуть. Она глухо стонет, и Питеру нравится звук, даже когда ее зубы цепляют кость, а это еще больнее. К боли он давно привык, боль привычна и обыденна, и даже когда ее становится больше, он это переживает. Он пережил огненный Ад. Он теперь может что угодно, кроме того, чтобы оторвать свою задницу от койки и опрокинуть на нее эту кровопийцу с донельзя эротичными стонами. А еще она приятно пахнет. Он бы сунул ей руку в волосы - судя по щекочущим ощущениям, длинные, заматывая их на кулак и дергая к себе, чтобы она уткнулась лицом ему как раз в ключицу, а он мог сжать зубами кончик ее уха, и... Она натужно всхлипывает, лаская его бедро, и Питер истово сожалеет о трубке в горле. Уродец. Бесполезный. Беспомощный. Аппарат искусственного дыхания вздыхает за него. Как же он соскучился хоть по какому-нибудь контакту! Дерек и Лора приходили раз в год - зачем им калека-дядюшка? У них собственная жизнь в Чикаго. Они оправились. Они идут дальше. Медсестра, пожилая и заслуженная, раньше мывшая его, ушла в бессрочный отпуск, оставив свою работу двум клушам-практиканткам, без особого почтения вертевшим его тело, как новенький смартфон: осматривая со всех углов, щупая и не стесняясь обсудить вслух его "характеристики". Стыдно должно было быть им, а на деле стыд чувствовал он. Вода в принесенном ими ведерке всегда была холодной, а губка склизской, как будто ее предварительно прополоскали в гудроне, и после их ухода, Питер остался лежать на мокрых простынях, униженный и мечтающий и правда умереть. А больше он ведь никому не нужен. Племянники, будь их воля, совсем бы не возвращались в этот проклятый и Богом, и дьяволом город, персоналу - Питер для них средство заработка. А сейчас вот... Она, крайне интересующаяся его внутренним миром. Настолько, что он чувствует, как начинают холодеть руки и ноги, а приборы потихоньку беспокоятся за его пульс. А Питер не беспокоится. Он чувствует, как длинные клыки отпускают его бедро, а по ране скользит юркий язычок. Если бы он только мог что-то сделать, диспозиция была бы совершенно иной... Трудно не думать о сексе, когда ты кататоник с пятилетний стажем, лежащий беспомощным перед девушкой, чей рот только что был в немалой близости от твоего достоинства. И не забывайте про стоны. Кажется, он ненадолго засыпает, когда она уходит, потому что Питеру снится душный пожар: так ярко, как прежде не бывало. Он чует запахи дыма и раскаленного металла, и запах крови Кейт, и чувствует себя необыкновенно счастливым, потому что сама Кейт валяется на грязном полу с распаханным когтями горлом. Приятно. Особенно то, что когда он "просыпается", она все еще рядом Потеплевшие пальцы трут и разминают его бедро, как будто пытаясь вернуть чувствительность, но Питер и так все чувствует весьма неплохо, спасибо большое. Полувозбужденные коматозники не такое и редкое дело. Щекотка недоприкосновения к сгибу локтя заставила бы его выдохнуть, но он даже дышать самостоятельно не в состоянии. А она ведет кончиками пальцев по его руке, преследуя ей одной известные цели, но Питер наслаждается и этим, куда более невинным контактом. За такое можно позволить осушать себя еженощно. Но тут она случайно что-то задевает, и приборы на весь коридор орут о том, что его сердце становилось, замерло-о. Оно и правда вздрагивает, потому что Питер невольно беспокоится, успеет ли его новая подруга уйти прежде, чем нагрянут врачи, или ее выведут из палаты в наручниках. Может быть, она новенькая? Она могла бы стать его любимой медсестричкой. Впрочем, быстро приближающийся стук каблуков убеждает его в обратном. Он мысленно собирается с духом: сейчас будет скандал. Им ведь не объяснишь, что его все устраивает. Однако... – Заткнись, - повисает в воздухе. Голос у нее мягкий, с хрипотцой, необыкновенно приятный его чувствительным ушам, и Питер ставит очередную галочку. – Поменяй ему белье. Дай мне новую ночнушку. Потом забудь обо вс… Забудь о том, что здесь произошло, и иди к себе. Пациентка, значит. Жаль. Безразличные руки ворочают его тело с бока на бок, привычно расправляя под обтянутыми кожей костями чистую, но едва ли новую простыню - он чует хлорку. Он слышит шелест ткани, и размеренное дыхание медсестры - та словно загипнотизирована, двигается рывками, как припадочная, что-то все время роняет. Опять стуча идиотскими каблуками уходит. Но в комнате дышит кто-то еще. Переступает босыми ногами по кафельному полу. Питер ждет, что она вернется, но, вместо этого, простояв с минуту, она уходит - не очень далеко, но уходит. И ему опять ничего не остается, кроме как вернуться в свои фантазии: там, где Кейт мертва, а Талия нет. Он ныряет в темноту, позволяя себе опуститься на самое дно. Утром дежурный выворачивает медсестричке мозг за то, что та просмотрела: пациент-кататоник всю ночь провалялся без пульсоксиметра. А если бы сдох? Больницу засудят, дура ты кривая, куда делась пациентка из палаты напротив, убогая? И со вчерашней гипнотической урывочностью сестра равнодушно отвечает: - Выписалась. - Как выписалась? Она тяжелая вчера после аварии попала, только из реанимации, какая выписка? Бумаги где?! Шурша папками и ругаясь, дежурный буквально зачитывает вслух все, начиная с имени и заканчивая группой крови, и Питер мысленно улыбается, лежа на своей койке и, пока никто не видит, дирижируя пальцами ног в такт матам. Впервые за пять лет, он смотрит в желтоватый от пятен потолок и чувствует покой. Зря док ругал медсестричку, та даже под гипнозом знает свое дело, не только переодела и постель постелила, но и прищепку на палец напялила. Ее, уже ближе к утру, снял сам Питер. Пожалуй, у него, во всех смыслах, все шансы поменять в своей жизни диспозицию, спасибо милой Кэролайн.