Greatest Weakness

Он считал, поэтому знал точно: прошло двести сорок девять лет с тех пор, как он в последний раз видел лицо Мари-Джин, прикасался к ее бледной щеке, вел пальцем по обветренным губам, вдыхал запах ее волос, вившихся тугими смоляными кудрями. Держал ее в своих руках. Ее рано выдали замуж, и она, дочь вольного охотника, смирив буйный упрямый нрав, принялась стирать и печь пироги, только изредка позволяя себе сбежать в лес, поохотиться и побыть собой. Клаус помнил: был февраль, и он стоял за толстым дубом, глядя как она, встав на колени, пытается вытащить стрелу из пришпиленной к дереву куропатки, не сломав наконечник. Ей очень мешал живот - она носила пятого ребенка, - но щурилась, кусала губы и окоченевшими пальцами тянула древко. А он стоял и думал, она ли снилась ему ночами или нет? Два года назад почти на этом же месте он, голодный и истощенный после облавы д’Энневалей, напал на нее, но... Зверь ее отпустил. Тогда, в феврале, он к ней не вышел - был перепачкан в крови и кишках, но запах запомнил. То ли надеясь, что это ее убережет, то ли намереваясь выследить и сожрать тоже. В мае она пришла вновь: заплаканная. Ребенок родился мертвым. Клаус ничего не чувствовал, ему просто было интересно слушать ее бессвязные, адресованные небу слова. Сам он изъяснялся с Богом только посредством проклятий. Она и уснула там, под деревом. Когда день начал клониться к вечеру, а земля холодеть, Клаус впервые за долгие годы позволил себе прикоснуться к человеку. - Эй... Второго июня тысяча семьсот шестьдесят седьмого года она поцеловала его. Мать прижила его от любовника и стыдилась лишний раз прикоснуться, лишь бы не вызвать большей ненависти мужа, хотя куда уж там. Старшая сестра вышла замуж и укатила в другую провинцию, младшую убила чума. Ни одна женщина по доброй воле не касалась его. Даже не зная правды о нем. Мари-Джин же казалась ему небожительницей. Он покрывал влажными поцелуями ее живот и виновато клонил голову, когда, после любовной горячки, ей не в чем было вернуться домой - одежда была порвана его чересчур сильными для человека руками, но она только качала головой. А к следующему полнолунию Мари-Джин была мертва. - ...Вы в порядке? Клаус очнулся: - Да, да, простите, вы мне просто знакомую напомнили. Девчонка знакомо улыбнулась: - Такое имя, француженка, наверное? Он кивнул: - Да. А вы точно никогда не бывали в Лозере? - Где? - Лозер, - нетерпеливо проговорил он. - Это во Франции. Веке в семнадцатом то место называли Жеводаном. Она снова улыбнулась: - Нет, простите. Она еще немного вежливо подождала, но Клаус снова слишком погрузился в воспоминания, и она двинулась дальше, к отделу классической литературы, прижимая к груди глянцевую энциклопедию. ...Как Жан узнал, куда ходит его жена? Будь он оборотнем, Клаус бы решил, что вынюхал. Годами ему было плевать на свою юную, прекрасную жену, обрюхатил и ладно, пошла дальше, вари капустную похлебку и не вертись под ногами. Он выследил любовников и расправился с ними, как дикими зверями. Клаус заслужил те две серебряные пули, заслужил. Годами он убивал детей и женщин, годами пожирал их тела, обрекая души неотпетых, неисповедовавшихся на Ад. Но Мари-Джин, чистая и невинная, не тронутая даже самой его худшей частью? Зверь из Жеводана не осмелился причинить ей вред. Жан Шастель... Когда Клаус исцелился и не нашел подле себя ничего, кроме ее холодного тела... ...Ее рука мягко похлопала его по плечу: - Сэр, мы закрываемся. Клаус моргнул, отведя взглядом опустевший торговый зал книжного, и только затем посмотрел на нее: - Сейчас уйду, - почти ровно удалось сказать ему. - Минуту. Она сочувственно покачала головой: - Сэр, я опоздаю на кюдо. - Что такое "кюдо"? - заторможенно спросил он, не позволяя руке взметнуться и прикоснуться к носимому на шее уже двести сорок девять лет серебряному ожерелью. - Кюдо? Это стрельба из лука. Он глубоко вдохнул, вбирая запах ее шампуня, туалетной воды и кофе. Совсем другой. Но такой же сладкий. - А вы... Не расскажете мне о кюдо подробнее? - Но... - А я пока провожу вас. И, в обмен, расскажу вам одну французскую легенду, договорились? Она засмеялась. На щеках появились очаровательные ямочки, по которым Клаус так соскучился. - Хорошо. Для начала, я Эллисон.