Greatest Weakness

Рапунцель, Рапунцель, проснись, Спусти свои косыньки вниз

Он подолгу оттирает тряпкой пальцы, как будто хочет содрать кожу. Может быть, он и хочет. Тряпка пару часов назад была смокингом, который он надевал перед зеркалом, тщетно пытаясь углядеть в собственных глазах твердость, неприступность и еще какую-нибудь чушь, которая бы доказала, что возвращение Лив не лишило его равновесия. Тайлер с остервенением елозит плотной тканью по слишком быстро исцеляющимся ссадинам. Ей так шла новая прическа, думает он, почти начиная плакать и скрипя зубами. Ей так шло. Он должен был сказать ей, какая она красивая. Как он скучал по ней, и как сожалел, о том, что сказал в гневном запале и уязвленной мужской гордости и страхе ее потерять, и все равно бы не взял своих слов назад, потому что они были правдой. Если бы Тайлер знал, как мало времени у него было. Он ломает ноготь, зацепившись за пуговицу, и с мазохистичным удовольствием ширит рану об пластиковый кругляш. Физическое терпеть проще, чем внутреннее, под ложечкой. Если бы он мог спасти ее, он бы хрустел костями хоть каждый день. Каждую ночь - лунную, безлунную - пожалуйста, выверните меня наизнанку проклятием, только утром верните к ней. Новая кожа закрывает розоватое мясо слишком быстро, и он уже вцепляется когтями в запястье. Если бы рядом был хоть один ебаный вампир, Тайлер бы распотрошил ему глотку, только чтобы добыть для Лив глоток заветной магии. Чтобы не терять ее. Может быть, ему стоило бы умереть вместе с ней. Истечь кровью рядышком, держась за руки, как подростки на первом свидании. Или подбить Елену на благотворительность, и была бы бывшая ведьма вампиром, а он, сразу минуя оборотня, ушел бы в гибридский загул. И целая вечность вместо тех крошечных мгновений рядом с Лив: спорить с ней, валяться в постели и перебирать пальцами светлые волосы, вьющиеся мелкими пружинками. Взятая напрокат тряпка падает ему под ноги, и Тайлер, как зачарованный, медленно проводит пальцем по холодной щеке - слипшийся от крови локон пристал к побелевшим губам, а опомнившись, отшатывается. Ничего он не смог. Ни спасти, ни отомстить. Только и осталось, что завести хлюпающий мотор и отправиться сначала к Люку - она наверняка хотела бы остаться рядом с ним - а потом куда-нибудь к черту на куличики, и опять надраться. Терять уже нечего. Не-че-го. И, только в самом конце позволив себе всхлип и зажмуривая горящие, словно от песка, глаза, он захлопывает багажник с тем же звуком, с каким хлопает заслонка узорчатой ведьминской печи, за которой догорают длинные золотистые пряди его принцессы.