Greatest Weakness

Она крошечная. Виктория сидит в кресле - спина невозможно прямая, плечи сводит судорогой, но она едва дышит. Ее пальцы медленно гладят круглую спинку свернувшегося у нее на коленях ребенка. У Элли самые мягкие на свете волосики и круглые удивленные глаза. Нежный румянец, щечки с ямочками, звонкий смех. Виктория впервые в жизни видит столь прелестное создание, словно не провела последний год и два месяца, укачивая малышку по ночам и часами простаивая у кроватки. Собственный маникюр кажется ей кричащим, и она напоминает себе сменить лак с этого ярко-алого на... Нежно-розовый, может быть? Крис на кухне. Он стоит на коленях, перебирая осколки стекла и дерева, из ссадин сочится кровь, но это его отвлекает от опрокинутого детского стульчика. Его сердце разбито, но надежда для него жива. Эта надежда в голоске Элли, воркующей с матерью; он знает, что сейчас покончит с разбитой рамой и отправится наверх, собрать ее одежду и любимые игрушки. Он знает дорогу, у него есть знакомые. Все будет хорошо. Его девочка будет в порядке. Далеко, но в порядке. Все его планы и горячечные мысли разбиваются, как стекло под напором дикой оскаленной плоти, которую не остановит сразу даже обойма аконита в лоб. В гостиной тишина. Виктория гладит ручки в еще младенческих перевязочках, и крошечные пальчики, и кнопку носика, и мягкую шейку в бледнеющих пятнах. Она не касается только уродливого рваного следа волчьих зубов на ножке - как он только чудом не перекусил ее надвое. Только сейчас это неважно. Ее руки дрожат все сильнее. Пятна на коже все ярче. Тепло легко уходит, вместе с яркостью золота в темных глазах. Она обещала быть такой красавицей. Крис сухо, затыкая себе рот, рыдает где-то в коридоре. У него нет сил осуждать, и нет сил простить. Ничего не осталось. Просто крошка Элли Арджент не может быть волчицей.