Четыре сердца

Энни была победительницей, и за это отец подарил ей фамилию, нос с горбинкой и лавровое сердце. Энни знала, что Микаса была сильнее, но знала также, что в конце концов, победа будет за ней. Райнер был сильнее неё, но Райнер не мог поднять руку на товарища, а в несерьезных поединках она с легкостью ускользала из его рук. И Бертольд. Он был однозначно сильнее, даже в своей пессимистичной апатии, даже не стараясь… Вот только он никогда в жизни не позволил бы себе пойти против Энни. — Знаешь, ты всегда делала вид, что тебе наплевать, но не думай, что я не видел улыбку у тебя на лице во время наших спаррингов, когда ты полностью отпускала себя. Энни выключила воду в душе и выбралась из кабинки, стараясь не поскользнуться и не упасть. Полотенца были маленькие и жесткие, в такие не укутаешься, но к таким она привыкла с самого детства. Отец не удостаивал подобные мелочи своим вниманием. И она не стала. — Я тогда думал, что ты просто никудышная лгунья. Энни позволила Армину привести её за стол. Пусть Микаса и Бертольд расслабятся, это ведь даже не сам Эрен пригласил её, так, милый мальчик Арлерт. Эрен заметил её не сразу, что-то громко объясняя сидящей напротив подруге, забыв о еде и дважды прижавшись плечом к плечу Энни. Тёплый. Слишком шумный. — Какой же я глупец, черт бы меня побрал. Сейчас это не драка даже — танец. Они топчут мешающихся людей, они раз за разом разбивают друг другу кости, а затем снова сходятся близко-близко, так, что их носы практически касаются. Слишком хорошо они знают движения друг друга, слишком долго изучали ход мысли. — Просто скажи, Энни. Просто скажи, зачем? В её захвате было больше объятия, чем желания задушить, в её укусах было больше горячих губ, чем крепких зубов. Они не могли говорить, титаны могли только драться и смотреть друг другу в глаза. Не-могу-объяснить-Эрен-прости. Что-за-черт-я-тебя-убью-сука. Прости-меня. Зачем-же-ты-это-делаешь-прекрати. Не-могу. Почему-ты-не-спустилась-за-мной-почему-не-взяла-мою-руку. Тебе-всё-равно-не-понять. Рёв титана стоял у неё в ушах и мешал думать, а ей надо было соображать очень быстро. Она знала, что не проиграет ни за что, знала, что сможет сбежать, сможет… Только куда? За стеной нет безопасности, для неё безопасности больше не было нигде. — Энни, пожалуйста, ответь. Лавровое сердце — удел победителей. Каменное же — проигравших. Энни очень хотелось заснуть в своей холодной твердой постели. Отец никогда не уделял должного внимания таким мелочам. Поэтому она тоже не будет. Пусть только Эрен замолчит. Она не слышит остальных, не чувствует ударов клинков по поверхности её хрустального футляра, в который она спряталась, как последняя трусиха. Никого больше нет вокруг, но то место, где к ней прикасалось его теплое плечо, горит. Она слишком хорошо выучила ритм его дыхания, чтобы вот так вот забыть. Поэтому пусть он замолчит и уйдет, пусть перестанет ждать её и звать по имени. — Энни, вернись, пожалуйста. Ей очень хотелось, чтобы он услышал, как бьется её лавровое сердце, которого она не достойна, проиграв. Которое она заслужила, не сдавшись. Но Эрен сдаваться тоже не собирался. Слишком уж хорошо она его знала, потому не сомневалась. Потому не могла не любить, проигрывая самой себе.