Во Имя

В воздухе морозной взвесью кружится ледяная пыль, доспехи тяжелым куском ледяного металла давят на плечи, и остается только поплотнее закутаться в жалкие огрызки меха. Конь тяжело спотыкается, скользит копытами по ледяной целине. Не спасают ни подбитые в спешке гвоздями подковы, ни бывший когда то неукротимым норов, ни горячая кровь. Даже медвежьи шкуры, плотно обтянувшие широкий круп, выбелены изморозью. Холод, холод везде, и кажется, что Бог оставил эти земли. Вой Клыка раздается вдали, ему тихо вторит Коготь, и тамплиер тяжело вскидывает голову, прищуриваясь. Впереди очертания Монастыря и конь хрипит уже громче, предчувствуя долгожданное тепло, но покорно останавливается, недовольно прикусывая ледяной металл удила. Монастырь на покинутой Богом земле... Есть ли в нем место заблудшему и одинокому воину бывшего когда-то непобедимым Братства? "Еретики" - так говорят те, кто не видит истинного сияния Веры. Они обвинили, казнили, разрушили. Уничтожили то, что было не просто Орденом, но Братством, общей кровью, текущей в жилах и кипящей на кострах Инквизиции. И нет теперь ни силы, ни сознания, ни Единства. Ничего и никого нет, кроме трех положенных Братьям зверей. Но бывший некогда неутомимым боевой конь хрипит, спотыкается под тяжестью ледяных доспехов, а когда-то сделанный выбор в пользу двух осиротевших волчат не позволил в свое время сохранить ни второго коня, ни даже осла или мула. И что будет когда верный конь падет, а Клык и Коготь оставят его, растворившись в сером ледяном тумане? Монастырь впереди манит, обещает тепло и когда-то ушедший покой на покинутой Богом душе. Волки выскальзывают из клубящейся темноты - конь лишь вздрагивает, привычный к запаху зверя - и укладываются у тяжелых копыт. Их одних не тяготит холод вокруг, они тихо дышат и ждут, а тамплиер смотрит на теряющийся в клубах дыма монастырь и не может решиться. Сомнение - неведанное чувство для тех, в чьем сердце горит огонь Веры. Но костры Инквизиции горят ярче, и он почти трогает рукой повод, обрекая всех четверых на ледяную смерть, когда Коготь неожиданно вскакивает и взвизгивает, вглядываясь в даль. Но там ничего нет, а конь сам шагает вперед. *** У подножия Монастыря - деревня, единственная на этой земле. Люди не кричат "еретик, мужеложец, идолопоклонник!", как кричали "несущие волю Пресвятого Отца", но смотрят с ненавистью. И молчат. Молчание угнетает, тяжелые взгляды жгут спину, а конь шагает все тяжелее, хрипит, сбрасывая изо рта на ледяную брусчатку мгновенно замерзающую пену. Коготь скользит впереди, занимая место сгоревшего в костре мальчишки-оруженосца: невиновного, не Брата, но отчаянно защищавшего хозяина. Серо-черная шерсть, прикрытая изморозью, делает волка похожим на большую собаку, но людей в этих краях не обманешь, слишком плавные движения у Когтя, слишком независим трусящий рядом Клык. Гийом горько усмехается, стискивая поводья изможденного коня. Братья понимали и принимали выбор родной крови. Но эти люди не Братья, и им невдомек, почему рядом с тамплиером бегут волки. "Ненасытный, нечистый, хищник, лютый убийца". "Еретик, мужеложец, идолопоклонник". И где правда, коли людская молва так сильно отличается от Богом данной сути? Люди расступаются перед беспечно рысящим зверем, Гийом только вцепляется в поводья все сильнее хромающего коня и смотрит Когтю в спину. Волку все равно на чужие взгляды, все равно на молча ненавидящих его людей. Его защищает собственный простой звериный разум. Так же, как когда-то давно, до того, как запылали костры, Гийома защищала своя Вера. Но нет больше Веры, как нет больше Братьев. И как нет ему ни покоя, ни пощады, ни даже смерти. Конь всхрапывает как-то по особенному протяжно, тоскливо. В глазах обернувшегося Когтя хищный, терпеливый голод. Замерзшие доспехи поддаются с трудом, но Гийом справляется и успевает спрыгнуть с широкой спины. Он молча смотрит, как волки смертоносным кольцом окружают упавшего на колени, отчаянно хрипящего коня, и не останавливает их, когда белоснежные клыки вспарывают еще теплое брюхо. В толпе кто-то вскрикивает, где-то слышится знакомый в последнее время вопль "Еретик!". Люди вторят: "На костер его!". Гийом смотрит в глаза умершего коня, сжимает ледяную рукоять меча и с облегчением наблюдает, как быстро и сноровисто волки пожирают лошадиную печень. Сытые волки, тренированные атаковать человека, спасутся от жара костра. А больше ничего и не надо. Успеть бы прочитать молитву за успокоение Души верного друга, но с этим он справится, пока пламя неохотно будет пожирать обледеневшие ветки. Быть может, если он умрет во имя Христа, как учили Братья, он вымолит прощение за грехи? Толпа бушует, не рискуя подходить близко к месту кровавого пиршества: мешают и волки, и слава Храмовников. Такой с легкостью убьет за Христа, во имя добра и мира, но мало ли, что там за мир у этих еретиков? Недаром их начали сжигать, давно пора было сжить со свету богохульников, и правильно Великий Папа сказал: уничтожить их на Святой Земле! Будет ли верным бороться за свою жизнь? Будет ли это во имя Христа, или же это обычное звериное желание сохранить жизнь бренному телу? Как поступить? Меч холодит ладонь даже сквозь перчатку. Коготь и Клык шумно огрызаются друг на друга, пытаясь поделить последние куски требухи. Толпа - миряне, лишь миряне - шумит, набираясь смелости и постепенно вооружаясь вилами и топорами. Последние островки неуверенности, памяти о некогда великом и справедливом Ордене, что защищал слабых и нуждающихся, окончательно затихают, умирают подавленные кровавым пиршеством посланников дьявола, серых клыкастых теней. Как поступить, Христос, как поступить? Клык заглатывает последний кусок мяса и молча поднимает голову, глядя в упор тоскливыми желтыми глазами. В них жажда жизни и, как всегда, нет искры Веры. Да и откуда ей взяться в неразумном звере? Но волк помогает решится. Гийом уже почти вытягивает клинок из ножен, готовясь дорого продать свою жизнь, как толпа затихает, расступаясь. - Что привело тебя в нашу деревню, рыцарь Ордена Храма? - голос старика тих и спокоен, будто не прошли времена, когда к тамплиерам обращались с почтением. Он не похож ни на священнослужителя, ни на старосту, но толпа завороженно молчит, глядя ему в рот. Гийом не собирается отвечать, он и не помнит уже, когда последний раз слова вырывались из простуженной зимними ветрами и отчаянными молитвами глотки, но Клык неожиданно подходит к старику, нюхает край длинной котты, поднимает голову. Старик гладит его по длинной морде. Волк лишь секунду, но терпит, терпит! прикосновение, а потом отстраняется, независимо отступая и не собираясь, по-видимому, нападать. - Я хочу лишь отдохнуть в тепле, добрый человек, - слова кажутся странными, голос хриплый и гулко стучит в ушах, - потом я уйду. - Я буду рад принять тебя в своем доме, дать тебе кров и пищу, - и толпа расступается, завороженная и тихая, будто снизошло на нее озарение и благодать Божья. Клык первым следует за стариком. *** Он последний насельник пустого монастыря в горах. Проходя сквозь темные кельи, Гийом с трудом, но узнает убранство, болью колотящее в сердце, и спрашивает, забывая о послушании: - Что это за деревня, добрый человек? - Бывшее командорство Ордена Тамплиеров, - тихо отвечает старик, и Гийом, наконец, понимает, говорит неуверенно: - Какой из девяти проступков ты совершил, брат, что тебя изгнали из Ордена? И осознает, что не ошибся, когда старик молча распахивает двери кельи. За столом сидят мальчишка и пожилая мирянка. Паренек вскакивает, когда в келью просачиваются волки, но стихает, остановленный и рукой матери и видом тамплиера. Молчание затягивается, слышно лишь, как капает вода с оттаивающих доспехов, да как Клык выгрызает забившийся в шерсть между лапами снег. Наконец женщина поднимается и смиренно кланяется, понукая парнишку сделать тоже самое. - Будь нашим гостем, рыцарь Ордена Храма. Сытый Коготь поднимается на дыбки, и стягивает со стола кусок мягкого хлеба. *** Гийом просыпается с первыми лучами солнца. Они не проникают в высокие окна старой кельи одного из погибших Братьев, но многолетняя привычка делает свое дело, и Гийом долго стоит, глядя на едва видимое небо. А потом все же падает на колени. Крестное знамение осеняет душу теплым светом. "Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, Аминь." Он дочитывает молитву до конца, и, впервые за все то время, что пылают кресты, чувствует успокоение и покорность. Рыцарь еще некоторое время стоит на коленях, впитывая забытый жар Веры, и обещает себе умереть во Имя Господа своего, Христа, как и поклялся, когда преподносил свою жизнь Ему и Ордену. Но не на костре Инквизиции, ибо нет в ней ни святости, ни Бога. Решение прочно обосновывается в душе. Гийом знает теперь, как поступить. Он останется здесь, в командорстве павшего Ордена, коли позволит нарушивший Устав брат, а когда стаят снега, уйдет прочь. Не велит Устав Ордена связываться с отлученным, дабы не стать подобно ему проклятым, но... Но нет более Ордена, и Великий Магистр мертв, и некому покаяться. Гийом сам будет противиться искушению, и он справится. И до конца будет нести свет Веры в Святые Земли, защищать слабого, карать во Имя Господа, силой Его, дарованной христианам. И пусть он уже не будет зерцалом и примером для других, своего предназначения не оставит отныне и впредь. Коготь подходит к Гийому неслышной тенью, и, будто чувствуя наконец воцарившийся на душе рыцаря покой, поддевает его мордой под подбородок и замирает. Гийом треплет волка за загривок, имитируя дружескую волчью игру, и Коготь отступает. Клык смотрит исподлобья, из угла кельи - он лежит рядом с иконостасом, белоснежной дьявольской насмешкой, но в желтых глазах лишь тоска. Ни Гийом, ни Братья, ни даже Великий Магистр, почтивший его визитом, после того как узнал, что один из храмовников пожелал оставить при себе вместо коней двух волков, не смогли постичь, Божий ли дар две неслышные тени, или издевка Нечистого? Когда Гийом выходит из кельи, Коготь следует за ним, а Клык остается, вскидывает морду к лику святого Михаила и долго смотрит. Он не щурит желтых глаз даже тогда, когда настырные солнечные лучи все же проникают в келью. *** Старик-насельник и его семья уже ждут Гийома, и, когда тот входит, привычно кланяется божинице, улыбаются. Все трое: старик с толикой грусти, женщина тепло, а мальчишка восторженно. Как улыбались раньше миряне, видя расшитую красным крестом котту. Мирянку зовут Айдива, бывшего брата-служителя - Норман, а парнишку... Гийом морщится, но не может вспомнить его имени. - Благодарю вас за кров, добрые люди! - рыцарь кланяется. - Что вы, брат Гийом!.. - привычно суетится женщина. - Присаживайтесь, разделите с нами пищу! Такая честь принять в своем доме рыцаря Ордена Храма!.. Тем более теперь, когда... - Айдива! - одергивает ее муж, и Гийом делает вид, что не слышал оговорки. Они садятся за стол и женщина просит, почтительно складывая руки: - Не благословите ли нашу трапезу, брат Гийом? Он хочет отказаться, потому что более у него нет такого права. А потом вспоминает утреннее обещание, и кивает. Ибо права ему дарованы Богом и не могут быть отобраны людьми. Молитва прочитана, и Коготь тут как тут, скалит клыки на мальчишку, не смея посягать на пищу Гийома и чувствуя самого слабого. Рыцарь почти открывает рот, чтобы одернуть волка и спасти парня, но тот справляется сам. Мальчик молча смотрит зверю в глаза, и Коготь отступает, впервые подчинившись кому-либо помимо Гийома. Рыцарь удивленно качает головой и кидает волку кусок хлеба, который тот сперва ловит, а потом презрительно выплевывает. Парень смеется и переводит на тамплиера восторженный взгляд: - Как его имя? - Коготь, - отвечает Гийом прежде, чем успевает подумать. И тут же ругает себя за это. Но парнишка лишь улыбается, и продолжает трапезу, периодически поглядывая на рыцаря сияющими глазами. Гийом догадывается, что тот не оставит его в покое, и оказывается прав: стоит только Айдиве убрать со стола, и удалиться в кельи вместе со стариком Норманом, как мальчишка тут же восклицает: - А вы правда тамплиер?! Гийом молча оглядывает свою котту, на которой все еще видно знамя Ордена Храма, и кивает. Он ждет боязливого восхищения, смешанного с любопытством - так теперь дети смотрят на еретиков, пока избежавших Инквизиции, но мальчишка лишь выдыхает с придыханием: - Потрясающе!.. И смотрит сияющими глазами. В них нет ненависти и страха, лишь восторг. *** Вопросы сыпятся, словно горох из порванного холщового мешка, и Гийом рад бы сказать, что Бернар его утомляет, но это ложь перед Богом и перед собой. Тамплиер живет в монастыре командорства вместе с насельником и его семьей уже третий день, а мальчик все еще ходит за ним хвостом, и не пугает его ни неприятие Клыка, ни молчаливость рыцаря. Но внимание льстит, льстит - гадкое, богомерзкое чувство, но оно так необходимо измученной душе! Гийом готов переносить многое, он умрет ради Христа, примет ради Него и народа Его любые муки, но так тяжко видеть в глазах мирян, христиан-побратимов, ради которых готов отдать не то что принадлежащую Богу жизнь - душу! - ненависть и неприятие. И вопли толпы "еретик, идолопоклонник, мужеложец!", перемежающиеся с криками и молитвами горящих Братьев, исчезают из ночных сновидений. Там остаются лишь желтые волчьи глаза и вопросы-вопросы-вопросы... ... - А что это? О! Я знаю, отец рассказывал! Это боевой кинжал, да? Да!? - Это нож для хлеба. - А... Потрясающе!... ... - А почему ваша котта без родового герба? Вы же благородного происхождения? Правда? - На котте храмовников лишь красный крест. - А почему? - Это дарованный Папой Евгением символ. - Чего? Вы не подумайте, брат-рыцарь, мой отец много рассказывает мне! Вот только ни слова о братьях ордена Храма!... И не объяснишь ему, что не пристало нынче спрашивать об Ордене "еретиков" и "дьяволопоклонников", мерзких "содомитов". В его глазах светом горит былая слава Воинства Христова, вычитанная им из манускриптов и летописей, сохранившихся в старом монастыре. Бернар все еще там, в тех временах, когда красный крест на белой котте - невинность и мученичество - вызывал трепет и восхищение. Когда несли Братья покой и процветание на Святую Землю, убивая и даруя жизнь во Имя Господа нашего. Его отца, изгнанного из Ордена за нарушение обета целомудрия, миновали костры Инквизиции. А более Норман и не рассказывает сыну, избегая воспоминаний о собственном бесчестье перед Братьями. И кровь и крики, вонь горящей плоти проходят мимо этих земель, старого заброшенного комондорства - лишь дым и отголоски полыхающей бури доносятся сюда. В деревне недолго ходили слухи. Люди растащили конскую упряжь, раздали оскверненное волками мясо собакам, посудачили и забыли о появившимся в монастыре тамплиере. Никто не верит, что костры Инквизиции минуют его, но насельника и его семью уважают, чуть ли не боготворят: Норман единственный мирянин, имеющий право совершать таинства Божие, а немолодая уже Айдива - единственная в деревне повитуха и лекарь. Бернар же только задает вопросы, провожая каждое движение Гийома жадным взглядом, и так отчаянно напоминает мальчишек-оруженосцев, что порой хочется улыбнуться. Но губы забыли, каково это. *** - Могу я попросить вас, брат Гийом? - спрашивает Норман так, будто не достаточно для просьбы того, что рыцарь уже месяц живет на труды семьи насельника. Тамплиер помогает по мере сил: дрова наколоты на всю зиму и часть лета, старые кельи вычищены, залы для тренировок приведены в порядок, лики святых более не подернуты пылью ни в одной божнице. Бернар ворчит, непривычный к тяжелой работе, но покорно помогает - Гийом чувствует некоторую ответственность за мальчишку, словно тот попал к нему в оруженосцы - и продолжает сыпать вопросами, на которые рыцарь отвечает все более охотно. - Конечно, батюшка, - привычное уже обращение все еще горчит на языке, но уже почти не колышет зябкий туман, окутавший память, - все что угодно. Норман вздыхает и говорит быстро, словно боится передумать: - Позаботьтесь о моем сыне, брат Гийом! Могу я доверить его в ваши руки? Это неожиданная просьба, и рыцарь теряется на мгновение, а потом понимает, о чем просит его брат-служитель, и неторопливо качает головой, больше в задумчивости, чем в отрицании. - Это неразумно, батюшка. Тамплиер павшего Ордена не лучший спутник для молодого мужа. Норман усмехается горько, и Гийом замечает, какая выцветшая у него улыбка, словно ее покинул божественный свет. - Люди многое говорят, брат-рыцарь. Летом в деревню приедет епископ, и кто-то обязательно обмолвится о вас. Я стар и жена моя стара, мы прожили хорошую жизнь, и я ни о чем не жалею. Но я не хочу, чтобы на трибунал попал еще и мой сын, брат Гийом. Да, у него мало шансов спастись путешествуя с вами, но еще меньше, коли он останется здесь и Инквизиция доберется до него. Речи старика полны смирения пополам с горечью, и Гийом задыхается, понимая какую беду он навлек на этих людей. Грудь жжет огнем, не адское ли пламя уже терзает его душу? Ибо куда еще она может попасть, коли он поступил так бесчестно, так неправильно, обрекая добрых мирян на страшные пытки и погибель? Клык появляется словно ниоткуда, чувствует боль и страх рыцаря, и рычит на Нормана, ступая вперед, скаля белоснежные клыки. Гийом справляется с собой и осекает волка коротким щелчком пальцев. Клык отступает по кругу, недовольно сверкая на Нормана глазами, и все что Гийом может сказать старику, которого он обрек на смерть, тихое: "Да". *** - Держи! Клык приподнимает морду и принюхивается, а затем презрительно отворачивается от протянутого мяса. - Глупый волк, - бормочет Бернар, и встает с колен. Коготь тянется к нему, и мальчишка отдает ему мясо, едва успевая отдернуть руку от сверкнувших клыков. - Почему он не берет? - Не приучен есть из чужих рук, - смиренно откликается Гийом, продолжая водить куском точильного камня по лезвию меча. - Он не доверяет людям, и он опасен. - Почему? Что может сделать прирученный волк? Мальчишка, он мальчишка и есть, даже если возрастом уже достоин стать доблестным мужем. На этот раз Гийом не отвечает, только коротко и по особому свистит. Клык тут же сбрасывает дремоту, кидается вперед, сваливает Бернара с ног и тут же, со следующим свистом, отскакивает в сторону. Гийом уже нависает над сыном отторгнутого Орденом брата-служителя, меч упирается в ямочку между ключицами. - Понятно! - весело и бесстрашно усмехается парень, и, видит Христос, его улыбка полна света. Божественное сияние. *** Весна, наконец, вступает в свои права: тает снег, освобождаются от морозной дымки деревья, волки все чаще возвращаются с охоты с крупной добычей. На душе у Гийома тревога, которая не исчезает с молитвами, а Норман смотрит все пристальнее. Бернар ходит угрюмый и более не задает вопросов, огорченный известием о скором уходе тамплиера, а когда рыцарь решается, и, как бы невзначай, спрашивает у мальчишки, хочет ли тот путешествовать с ним, на лице Бернара такой дикий восторг, что даже дружелюбно настроенный к нему Коготь щелкает клыками. Мальчик вихрем проносится по монастырю, собирая свои пожитки, а потом несется в деревню, искать лошадей. Гийом не верит в успех этого мероприятия, но Бернар возвращается к вечеру с неплохим жеребцом и сносной кобылкой. Волки тут же устремляются к коням, прикусывают смертельно напуганных животных за бабки, пока Бернар не свистит, имитируя приказ рыцаря. Коготь мгновенно отступает, но видно как он удивлен, а Клык еще долго кружит вокруг мальчишки, мешая тому собираться. В глазах у волка так много презрительного недоумения, что даже Норман и Айдива впервые за всю весну заходятся смехом. Бернар прощается с родителями, уверяя тех, что вскоре вернется. Айдива плачет у сына на плече, Норман треплет его по вихрастой макушке, а Гийом глотает комок в горле и молится-молится-молится про себя, умоляя Христа защитить добрых людей от кары. Но этого, конечно же не случается. Первый костер загорается через две седмицы после отъезда тамплиера.