Во Имя

Мужчина окидывает Вильгельма* недоумевающим взглядом. Вильгельм вздыхает. Он и сам не особо понимет, что привело его сюда. Но тем не менее, с таким трудом вымоленное у главы Евангелической церкви Германии разрешение и собственная, до недавнего момента весьма твердая уверенность, толкают его вперед. Мужчина хмыкает, пожимает протянутую руку и неуверенно буркает: - Здравствуйте, господин пастор. Пройдемте. Вильгельм идет за ним, переступая через нагромождение каких-то коробок, и еще раз спрашивает себя, хочет ли он этого? Выходит, что хочет. Но временами. Внутренний двор большой и светлый. Глаза слепит, специфический запах режет по обонянию. Вильгельм морщится, щуря глаза, и делает еще два шага на презрительный хмык. Собака большая. Да что там, просто огромная! Вильгельм никогда таких не видел. На картинках в интернете порода казалась поменьше. - Вы не смотрите, господин пастор, что она у меня худая такая и страшная - дети дело нешуточное, они ее до дна высосали, кожа и кости остались. Страшная? Худая? Вильгельм, забывшись шагает ближе. Сука, до этого момента не обращающая на него внимания и внешне кажущаяся спокойной, неожиданно взвивается и молча швыряется прямо в лицо. Мелькают клыки, лязгает челюсть. Вильгельм отшатывается, чуть не падает, хватается за заколотившееся сердце. Мужчина, чудом перехвативший суку в полете, твердо что-то ей рявкает, судя по всему на русском. Сука усаживается у его ноги и молча, даже не скалясь смотрит на Вильгельма. От ее взгляда хочется убежать не оглядываясь. - Вы простите, - буркает мужчина, и Вильгельм только сейчас замечает его акцент, - детей защищает. Молодая еще, дурная. Он пристегивает суку на цепь - возмутительно тонкую, на взгляд Вильгельма, и махает ему рукой. Пастор опасливо следует за ним. Собака провожает его припечатывающим взглядом, но остается сидеть. - Вон, отец их, - махает в сторону одного из вольеров заводчик. Вильгельм прослеживает за жестом и чуть ли не давится. Если сука и показалась ему большой, то только от незнания. По сравнению с кобелем она женственная и хрупкая. Кобель лениво лежит рядом с решеткой, гигантской горой на фоне будки, и молча наблюдает за Вильгельмом. Когда к нему приближается хозяин, он махает коротко обрубленным хвостом - туда, сюда, - и встает. Воздвигается. Размером с теленка. Не то чтобы Вильгельм видел телят, но не низкому мужчине кобель по пояс, без малого. Впечатление производит. - Да вы заходите, не бойтесь. Он раньше суки не нападет. А без команды тем более. - Он же в вольере? - недоумевающе спрашивает Вильгельм, подходя ближе. Мужчина как-то по особому хмыкает и пастор понимает, что, захоти это животное его съесть, сантиметровые железные прутья вольера ему не помешают. - Вот! - гордо говорит заводчик, обводя только что открытый вольер рукой. - Вы же говорили они маленькие еще?.. - хрипло напоминает Вильгельм. - Так маленькие. Четыре месяца третьего числа было, - рассеяно отвечает мужчина, похлопывая окруживших его щенков. Каждый из них в холке с ротвейлера. Но движения и пропорции и правда щенячьи. - Выбирать будете, господин пастор? Ревниво звучит и недоверчиво. Вильгельм глядит на молча склонившего голову кобеля, оглядывается на тяжело смотрящую суку. Здоровенные псы. До этого он смотрел пару пометов других пород. Хотелось чего-то не изуродованного селекцией, первобытного. Хищного. Но лайки оказались всего лишь лайками, чешские волчьи собаки, несмотря на многообещающее название, трусливо разбегались от прикосновений. Их-то заводчица, пожав плечами, и дала визитку питомника. "Суровые среднеазиатские волкодавы"**, сказала она. Из России - центр селекции породы. Четыре тысячи лет естественного отбора. Оно и видно, оглядывая грубые, будто вытесанные из скалы черты кобеля, думает Вильгельм. И кивает. *** Серый кобелек тут же лезет обнюхивать вторженца. Остальные остаются ластиться к заводчику, выпрашивая вкусности. А этот тут же сноровисто слюнявит колени, тыкается тяжелой прямоугольной мордой. Вильгельм проводит рукой по безухой голове, треплет по холке и ежится от накатившего чувства дежавю. - Этого. Заводчик кивает, но как-то неуверенно. Цепляет щенка за ошейник и выводит из вольера, с трудом не выпустив остальных. Оттуда тут же доносятся звуки грызни. Вильгельм, полностью поглощенный новым питомцем, не сразу слышит, а когда поднимает голову, видит, как крупный щенок, белый в большое черное пятно, разгоняет однопометников от решетки точными укусами, а сам встает на задние лапы и со скулежом смотрит на серого брата. Выбранный Вильгельмом кобель тут же рвется к вольеру, но останавливается впившимся в шею ошейником. Мужчина что-то досадливо бормочет по-русски. - Что? - не понимает Вильгельм, с трудом удерживая поводок. - Братья-неразлучники, говорю. Любят друг друга, вот и закатывают истерики. Не важно, пойдемте, господин пастор. Чем быстрее уведем, тем быстрее успокоятся. Вильгельм смотрит на скулящего в вольере щенка, на поводок в своих руках. Думает, что епископ ему этого не простит. Вздыхает: - Выводите второго. Я и его заберу. Когда Вильгельм выходит с двумя щенками к машине, раздумывая, как он сообщит епископу о неожиданном удвоении собственного богатства, белый щенок неожиданно останавливается и смотрит пастору прямо в глаза. В его темных зрачках Вильгельму чудится что-то до дрожи знакомое. Такое, что болью сжимается сердце. *** - Спасибо Вам, господин пастор! - сердечно благодарит последняя прихожанка и тихо прикрывает за собой дверь. Вильгельм вздыхает, трет лоб, бережно закрывает Библию и направляется к выходу. - Вы вернетесь, господин пастор? - кричит ему в спину новенький мальчишка, протирающий иконостас. Вильгельм кивает, дружелюбно ему улыбается и выскальзывает из церкви. Территория ее большая, на многие мили вокруг залитая лугами и рощицами, и пасторские дома совсем недалеко. Вильгельм спешит, у него крещение через два часа, нужно успеть. Дверь поддается не сразу. Она старая, замок давно проржавел и пора бы смазать его, да руки все никак не доходят. Пастор останавливается на пороге, тихо свистит снимая с подставки два длинных поводка и намордники. Волкодавы появляются как всегда неожиданно - особенно для таких крупных зверей. Коготь растягивает пасть в собачьей улыбке и вскидывает морду, издавая горловой вибрирующий вой. Вильгельм трепет его по голове - она на уровне пояса и больше его руки в три раза. Клык как всегда скуп на приветствия. Пастор получает два коротких взмаха обрубком хвоста, пока кобель просачивается мимо него. Вильгельм прикрывает дверь и наблюдает, как псы рысью удаляются от него. Поводки и намордники нужны больше для успокоения - среднеазиаты равнодушны ко всем людям, когда находятся не на своей территории. К тому же Клык и Коготь почти по человечески умны. Иногда Вильгельму кажется, что он понимает их на инстинктивном уровне, и псы отвечают ему тем же. Они углубляются в рощу. Коготь как всегда носится меж деревьев, ошалело вспарывая носом прелую листву, а Клык сверкает белой шкурой неподалеку, кружа вокруг пастора. У кобеля черные пятна по корпусу - несимметрично разбросанные, - и темный "ошейник". Ветеринар, осматривающий щенков, постоянно шутит, что на Когте пятна указывают прямо на жизненно важные органы, если такой нападет, хоть понятно куда бить. Вильгельму не нравится эта шутка. Ему несколько раз снилось, как волкодава убивают, пропарывая шкуру в темных местах. Неожиданно псы настораживаются и Вильгельм свистом подзывает их ближе. А потом слышит и сам. Он идет на ругань, недоумевая, кто вздумал ссорится на территории церкви, а псы идут у левой ноги, словно прилепленные. На пересеченной тропинкой полянке двое. Женщина, хорошо и богато одетая, ругает пацана лет восемнадцати. Он явный неформал - бритые виски, колечки в ушах и носу, черная одежда, черепа на кольцах, - но в голосе обида, почти слезы. - Я же сказал, что не хочу! Слышишь, я не хочу!!! Женщина кричит, что он должен, что у него нет выбора. Она активно жестикулирует и отвлекает внимание, а потому пастор не сразу замечает, что Коготь подается вперед. Женщина вскрикивает. Она первая замечает трусящего к ним пса. Вильгельм шагает следом, его внимание приковано только к серой спине, ему почти страшно. Непонятно почему Коготь нарушил команду и отчего заинтересовался людьми, но Вильгельм хорошо помнит, как мощные челюсти на лету перекусывают бычью бедренную кость, и хорошо может представить, что они могут сделать с хрупкими человеческими конечностями. Он почти спотыкается о воздвигшегося на пути Клыка и недоуменно взглядывает под ноги. Глаза у пса спокойные, не агрессивные, в них доля презрения и часть затаенной радости. - Уберите! - взвизгивает женщина, когда Коготь подходит вплотную. - Он не тронет, - уже уверенно откликается Вильгельм и пытается отозвать кобеля, но тот не реагирует, увлеченно принюхиваясь к мальчишке. - Коготь! Паренек вскидывает к Вильгельму лицо - пораженно, отрывисто. Солнце прямо у него над головой, слепит, и пастора больше заботит неслушающийся кобель, чем отчего-то узнавший его мальчик. То, что он его узнал, Вильгельм почему-то не сомневается. - Коготь, ко мне! Обычно послушный кобель снова игнорирует хозяина, обнюхивая протянутую бесстрашным парнем руку, а подойти все еще мешает навалившийся Клык. Неожиданно мальчик садится на корточки и обнимает кобеля за шею, прижимаясь всем телом. Вильгельм пораженно наблюдает, как Коготь склоняет покатую голову и дружелюбно гудит. Это похоже на встречу давних друзей, и пастор слишком занят всколыхнувшимся в груди чувством чего-то знакомого, а потому не реагирует. Мать мальчика тоже замерла невдалеке, поднеся руку ко рту. Они расцепляются. Слегка дрожащая рука чешет серую шею, похлопывает по лопатке. - А ты стал побольше, а, Коготь? - тяжело выдает мальчишка. Он смахивает с глаз навернувшиеся слезы и неожиданно издает длинный, фырчащий звук, затихающий рокотом где-то в глубине горла. Коготь счастливо взвизгивает, а Клык - невозмутимый Клык! - неожиданно кидается к парню и почти сваливает его с ног, утыкаясь громадной башкой ему в грудь. - Клык, дружище! Ты все так же терпеть не можешь, когда тебя трогают. Он мимолетно трепет Клыка по голове и тот тут же отстраняется. Вильгельм не может вспомнить, чтобы называл кобеля по имени. Да даже если и называл, парню абсолютно неоткуда знать, как сильно Клык не любит прикосновений! Сердце незнамо с чего колотится как сумасшедшее. В горле пересохло, и Вильгельм с трудом сглатывает. Мальчик пробирается сквозь собак и делает к пастору два осторожных шага. Никогда еще Вильгельм не ненавидел так сильно солнце, мешающее рассмотреть черты его лица. - Здравствуйте, - тихо говорит мальчик. Его мальчик. Стоп. Его?.. - Здравствуйте, брат Гийом. Цепи на сердце лопаются с гулким звоном. *** - Не буду! - совершенно знакомо и абсолютно ново шипит Бернар. Бернард. Теперь его зовут так. Вильгельм позволяет себе усмехнуться уголком губ. Совсем незаметно, но Бернард оборачивается к нему - весь красный от злости, и шипит уже в его сторону: - Не буду! Скажи ей! - Ты как разговариваешь с пастором, дерзкий мальчишка! - его мать давится возмущением и отвешивает мальчишке тяжелую затрещину. Коготь недовольно ворчит, но под взглядом Вильгельма стихает и укладывается у резной церковной лестницы. - Простите, фрау Циммерманн, - вмешивается Вильгельм. - Евангелическая церковь осуществляет обряд крещения только с полного согласия. И осознания, разумеется. Я не могу крестить вашего сына, если он того не желает. - Не желаю! - вскрикивает Бернард, отступая от матери. - Я говорил тебе! Сотню раз тебе говорил! Я не желаю иметь ничего, слышишь, ничего общего с твоим Богом! Слова больно бьют по душе, даже сейчас, после обрушившихся воспоминаний. Вильгельм едва слышно вздыхает. У Бернарда есть основания разочароваться в Боге и вере, но разве не чудо, разве не божий промысел вновь свел их вместе? - Как ты смеешь так говорить! - вскрикивает его мать. - Как ты смеешь! Ты посмотри на себя! Во что ты вырядился! Как ты выглядишь! А эти твои друзья!.. Твои увлечения!.. Все дьявольское искушение, все твои наркотики!.. - Я не принимаю наркотиков, - отрезает Бернард. Глаза его нехорошо темнеют. Он отбрасывает волосы, тем самым движением, которым Гийом убирал прилипшую ко лбу кольчугу. Душу колет тягостное предчувствие. - У меня нормальные друзья. И ты ничего не знаешь, ни о дьяволе, ни о боге. И о церкви ты тоже ничего не знаешь. Ничего. Слова падают тяжело. Бернард кидает на Вильгельма короткий, полубезумный взгляд, и второй раз за сегодня пастору кажется, что почва вылетела из-под ног. Он помнил. Все это время мальчик помнил прошлую жизнь. И одну ли? Что еще Вильгельм о нем не знает? Что он вообще может о нем знать, кроме тех коротких месяцев семьсот лет назад, когда собственная слепая вера застилала глаза? Когда предрассудки сковывали цепями, лучше костров выжигали чувства, запирали в клетки, а чтобы пробиться к нему, заставить услышать хоть на мгновение, мальчишке пришлось... Ох, лучше и не вспоминать, что ему пришлось! Сейчас, с высоты двадцать первого века все кажется смешным, но все еще помнится страх и отчаяние, и пробирающий, вымораживающий холод, идущий прямо из глубин закованной души. - Фрау Циммерманн, - негромко говорит Вильгельм, не сводя глаз с застывшего Бернарда. У ребенка дрожат руки и позвякивает на браслете маленький серебряный крестик... - Простите, могу я поговорить с Вашим сыном наедине? Женщина теряется. Кидает на Бернарда настороженный взгляд, оглядывает Вильгельма. - Конечно, господин пастор. Я подожду вас снаружи. - Не стоит, - очень мягко откликается Вильгельм, - это будет долгий разговор, и я предпочел бы провести его за пределами церкви. Я провожу вашего сына домой. А вас сопроводит Вернен, служба уже завершилась. Верно? Молодой парень недоуменно кивает и за руку выводит удивленную женщину из церкви. С негромким стуком закрываются двери. Вильгельм вздыхает, чувствуя на плечах груз давно минувших дней, и облокачивается спиной о скамью. Бернард стоит неподвижно, свесив голову, и пастор испугался бы - о чем говорить? Такое безумное количество лет... Но в висках набатом стучит мысль "он справился", а сердце, наконец могущее себе позволить сердце выстукивает - мальчик мой, маленький, солнечный, ты смог, ты дождался. - Когда ты вспомнил? - слова кажутся ненужными, незнакомыми, и Вильгельм невольно вспоминает, с каким трудом они вырывались из простуженного горла обреченного на смерть рыцаря, у которого не было будущего. До встречи со старым наместником и его семьей - не было. - Я никогда не забывал, - тихо откликается Бернард, все еще не поднимая головы. - Все это время... Ни одну жизнь не забывал. Все искал тебя, искал, в церквях искал, терпел и... так долго ждал. А тебя не было. Нигде. Понимаешь? Нигде не было! Его голос срывается на крик. Вильгельм кидается к нему и едва успевает подхватить оседающее тело. Бернард вцепляется руками в его рубашку, утыкается лицом в плечо и воет. Страшно, беспомощно, навзрыд, это не плач даже, это вопль давно потерявшего смысл жизни человека, который не знает, за что ему такое наказание - из года в год, из века в век жить и ждать, и верить. И разочаровываться. Вильгельм с силой прижимает к себе вздрагивающее тело, сжимают зубы так, что ломит в висках. Рядом гомонятся волки... Какие, Господи, волки!? Псы взвизгивают синхронно и знакомо, по звериному дико и правильно. - Они всегда были рядом, - иступленно шепчет Бернард, вжимаясь лицом в плечо. Слова звучат глухо, неразборчиво, они перемежаются прорывающимися рыданиями, но Вильгельму не надо слов. - Всегда. Две лошади, прибившиеся к табуну отца, вороны, подбитые старшим братом, два вечно дерущихся кота, в прошлой жизни даже два ужа. А в этой не было. Не было, понимаешь? Я уже подумал, что все, что я упустил свой шанс, что больше надежды нет, и смысла нет. Я ведь... я ведь забыл твое лицо, понимаешь? Забыл лицо. Все помнил - котту, кольчугу, каждое звено!, волосы помнил, сапоги эти дурацкие, ту кобылу ненормальную, где я ее нашел только? А лицо забыл. Я так винил себя, так пытался вспомнить, но не смог. Но Клык и Коготь, они вспомнили бы, они бы узнали! Они же не обычные звери, ты это понял? Я вот понял. Они нам помочь тогда пытались, а я молодой был, глупый, не понял ничего. И ты не понял, ты просто не мог понять, понимаешь? Не то время было, не подходящее. А когда... когда... Он снова тихо воет, вцепляясь руками в спину Вильгельма, и рубашка заглушает все звуки. Вильгельм молчит, перебирая жесткие, залакированые пряди, укачивает на руках всхлипывающего ребенка и смотрит на Клыка. Пес сидит прямо под иконостасом - дьявольской белоснежной насмешкой - и у него вновь желтые, дикие глаза. *** Бернард затихает и успокаивается на руках, бессмысленно смотрит на спину трусящего впереди Когтя. Воинственно задранный песий хвост ориентиром просачивается сквозь траву. Вильгельм шагает за ним, прижимая мальчишку к груди, и даже не удивляется, когда Коготь перед самым домом разворачивается и исчезает в роще, догоняя убежавшего Клыка. В доме тихо и сумрачно. Дверь в комнату с иконостасом приоткрыта. Бернард сжимает руку, неотрывно глядя на икону Божьей Матери. Вильгельм останавливается, скользит взглядом по ликам святых. - Мне не за что благодарить их, - тихо шепчет Бернард. - Я проклинал и Бога и дьявола сотни раз. И мне не стыдно, - он упрямо кусает губы и не смотрит Вильгельму в глаза. - Я знаю. Рука медленно скользит по вздрагивающей спине. Вильгельм смотрит прямо в глаза Богородице - прямо и открыто, готовый защищать и не готовый отказаться от самого себя в угоду предрассудкам и домыслам. И кажется ему, что Божья Матерь улыбается - всепрощающе и всепринимающе, как улыбается мудрая мать глупому сыну, наконец-то нашедшему свой путь. Дверь в спальню захлопывается совершенно беззвучно. *** В полусумраке Бернард кажется еще меньше и беззащитнее. У Вильгельма перехватывает дыхание, когда он склоняется над ним, так низко, что чувствуется на щеке прерывистое дыхание. Бернард подается к нему первым. Он целует и захлебывается поцелуем, неверяще скользит руками по коротко стриженным волосам, обрисовывает пальцами скулы, обхватывает за шею так, будто боится, что Вильгельм испарится. Он шепчет в поцелуй - это ты, Господи, это ты, - и Вильгельм отвечает ему неторопливо и осторожно. Какая-то часть его боится посмотреть в глаза мальчику, который пережил много больше, чем возможно представить. Но мысль глупа и, как подумал бы Гийом, постыдна, а потому Вильгельм вжимается лбом в его лоб, всматривается в глаза старика на молодом лице, трется носом, как новорожденный волчонок. - Люблю тебя. Прости, что не сказал тогда. - Ты сказал, - сквозь слезы улыбается Бернард. Он снова плачет, Боже, пусть его душа не рвется на части, даруй ему успокоение и веру, даруй ему силу свою, пусть он поверит, пусть доверится. - Не вслух, но я услышал. Тогдашний ты не мог сказать больше. Вильгельм коротко кивает. Тогда, в тринадцатом веке он и вправду не мог ни осознать, ни понять, ни принять. - Костры инквизиции отпылали свое, - неизвестно зачем говорит он, расстегивая тонкую рубашку на груди Бернарда. - Тебя они не миновали, - шепчет Бернард в ответ, помогая стянуть с себя непослушную ткань. Под ней черная футболка. В тринадцатом веке мальчишка обходился одной рубахой, но память о тех временах зыбка и ненадежна, как туман над рекой. Образы прошлого и настоящего мешаются в сознании, одно затмевает другое. Испуганный мальчик из тринадцатого века, цепляющийся за кольчугу негнущимися пальцами, кусающий губы и отчаянно трусящий, не вяжется с гибким и податливым юношей, бесстыдно льнущим к груди. Бернард не боится. Теперь нет. Вильгельм тихо выдыхает, когда ловкие руки пытаются снять церковное одеяние. - А что? - отчаянно шепчет Бернард, сверкая безумством глаз. - Не думаешь же ты, что в двадцать первом веке я все тот же безмозглый пацан, восхищенно хлопающий глазами? Вильгельм молчит, одним движением стягивая с себя рубашку. Бернард сглатывает, кончиками пальцев проводит по его животу. Сжимает пальцы, будто обжегшись. От царапнувших ногтей по спине пробегают мурашки. - Не думаешь же ты, что я все тот же чопорный болван, боящийся посмотреть правде в глаза? - в тон ему отвечает Вильгельм и усмехается на безграничное изумление, приправленное безумной надеждой. - Германия, двадцать первый век, - скучающе напоминает он, расстегивая ремень. Бернард не отрывает горящего взгляда от медленных движений пальцев. - Евангелическо-лютеранская церковь Баварии. Обета безбрачия для священников нет, поддерживает ЛГБТ-сообщество с две тысячи седьмого года, - голос неожиданно садится и сохранять незаинтересованный вид больше не получается, слишком сильна надежда в умоляющих глазах. Вильгельм осторожно опускается на бедра Бернарда, стараясь не налегать всем весом, перехватывает неуверенно протянутую руку, переплетая пальцы. - В любви нет ни дьявола, ни Бога, - Вильгельм упирается ладонью в подушку рядом с головой Бернарда, аккуратно переносит тяжесть и почти ложится на вздрогнувшее тело. От соприкосновения позвоночник прошибает дрожью. - Ты научил меня этому, и я не смог забыть. - Ты... - его губы дрожат, рука сжимается крепче, почти до боли. - Здесь только мы, - эхом, своими воспоминаниями отзывается Вильгельм, и это последние слова, которые он произносит. Футболка поддается легко, слетает с гибкого тела. Бернарда потряхивает, он торопится, кусает губы и больше мешает, чем помогает. Вильгельм отодвигает его руки, сам расстегивает ремень. Тянет кожаные штаны вниз, они липнут к коже и приходится отстраниться, чтобы стянуть и отшвырнуть ненужную тряпку - и что это за одежда? Боже, пастор почти понимает несчастную фрау Циммерманн. Вильгельм завороженно проводит рукой по молочно-белой коже бедра. Редкие волоски щекочут пальцы, Бернард тихо и часто дышит, не сводя с него потемневшего взгляда, и дергается, когда ладонь задевает пах. Вильгельм осторожно поглаживает его член сквозь боксеры, завороженно наблюдая за реакцией. Самоконтроль и выдержка отказывают, как только мальчишка нетерпеливо вздыхает и ерзает, нечаянно задевая ногой член Вильгельма. Хотя куда там, нечаянно, все продумал, улыбается пастор, стягивая боксеры с тонкого тела. Бернард стонет и вцепляется пальцами в простыню, когда Вильгельм не отказывает себе в удовольствии и нежно целует головку. Собирает языком капли смазки, прослеживает губами вздутую венку. Мальчишка тихо выдыхает, выгибается, разводит ноги, бесстыдно льнет, но все не важно, потому что он вздрагивает от каждого прикосновения и бессильно всхлипывает, кусая губы. Будто не трогал его никто никогда, будто нет ничего важнее, чем происходящее сейчас. - Пожалуйста, - срывается Бернард в исступленный шепот. Он приподнимается на локтях и смотрит, смотрит, смотрит, пожирает взглядом. - Пожалуйста, пожалуйста!.. Вильгельм выпускает его изо рта, облизывает губы. Бернард зеркально повторяет его движение, тянется рукой к щеке. Пастор послушно скользит вверх, нависает над мальчишкой. Они смотрят друг другу в глаза, короткое мгновение дышат одним воздухом. Поцелуй легкий и ненавязчивый - прикосновение губ, в нем нет жара и страсти, только приятие и узнавание, но медленные движения бедер отзываются синхронной дрожью в телах. Бернард обхватывает Вильгельма ногами, бесстыдно притирается пахом: - Пожалуйста! - повторяет он, полный той же решимости, что и столетия назад. Как и в тринадцатом веке, у Вильгельма нет ни силы, ни желания ему противостоять. Но на этот раз ему хватает ума и опыта не совершать тех же ошибок. От нахлынувших воспоминаний возбуждение притупляется. Ровно настолько, чтобы хватило сил закусить губу, отстранится от Бернарда, поцеловать его в уголок губ и прижать к подушке удерживающие руки. Пообещать взглядом - я не уйду, ну что ты, маленький, я не смогу просто! Оторваться от тебя, вновь оставить тебя, да ты что, не хватит сил, никогда их не было. Я не понимал просто, тогда не понимал, но сейчас, сейчас никакие силы, ни Бог, ни дьявол не смогут ничего изменить! Бернард верит, раскидывается на кровати, как морская звезда, обнаженный и такой манящий. Вильгельм чувствует себя почти мучеником, когда поднимается и отступает. В комоде есть крем - кожа на руках шелушится с наступлением морозов - а презервативов, конечно же, нет. Во время учебы в университете Вильгельм не только волонтерствовал в приютах и на благотворительных кухнях, он вел активную половую жизнь, как и пристало двадцатилетнему мальчишке. В своих предпочтениях он разобрался быстро - достаточно, чтобы все взвесить и не изменить своей вере. Он никогда себя не стыдился и никогда ничего не скрывал, ни от одногруппников с преподавателями, ни от наставников в последствии. Но с возведением в сан о любовниках пришлось забыть. Евангелическая церковь не осуждала гомосексуальные отношения, даже позволяла пасторам жить с партнерами. Но Вильгельм не мог привести в свой дом чужака. Что-то мешало, противилось глубоко внутри. И теперь, когда в мыслях тихо шепчутся воспоминания, мозаика обрела последний кусочек. Вильгельм снимает брюки вместе с боксерами у самой кровати, кидает тюбик на покрывало. Бернард берет его в руки, вертит, не отрывая от Вильгельма жадного взгляда. - Крем для рук? Серьезно? - отшучивается он. Но пальцы, нервно откручивающие крышку, дрожат. - Презервативов нет? Слушай, в это, конечно, трудно проверить, но я чистый, у моей матери паранойя, она проверяет меня каждые полгода с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Он опять частит, кусает губы и смотрит настороженно, будто Вильгельм сейчас развернется и убежит. Пастор усмехается, бережно берет его лицо в ладони и целует, смывая все сомнения. Бернард обхватывает его за шею, прижимается всем телом, трется членом, приглашающе раздвигает ноги. - Ну давай, - почти неслышно просит он. - Давай же! Вильгельм выдавливает на пальцы крем, и, продолжая целовать Бернарда, одной рукой обхватывает его член, а палец другой, особенно не церемонясь, проталкивает в горячее тело. Бернарда выгибает дугой, он запрокидывает голову, бессильно всхлипывая. Вильгельм приникает губами к его шее, посасывает кожу в такт движениям рук. В желании пометить мальчишку слишком много эгоистичного, и Гийом тогда, давно, воспротивился ему, снедаемый виной. Но Вильгельма это не останавливает - вера его сильна, но между "проповедником юридически зарегистрированной религиозной организации" и членом Братства Храма Соломона пропасть куда больше, чем семь сотен лет. Мальчик не такой тугой, как мог бы быть, и Вильгельм заставляет себя отринуть постыдную ревность, проталкивая в него третий палец. Бернард стонет почти непрерывно, вскрикивая, когда Вильгельм задевает простату. Шея его почти полностью покрыта метками, и в этом есть какое-то дикое наслаждение, доводить мальчика до бессильной, расплавленной дрожи, до бездумных выкриков, чувствовать на спине расцарапывающие пальцы. Вспоминать и сравнивать - как морщился тогда, как плакал, терпел, улыбался и все равно льнул, как свечной огонек, такой же горячий и трепещущий. А по хорошему и не вспоминать бы вовсе, никогда, думает Вильгельм, вытаскивая пальцы и притягивая его к себе за бедра. Ключица тонкая, острая, она твердая под вжимающимся лбом и помогает удержаться и не толкнуться одним слитным движением. Вильгельм все равно не выдерживает, и когда Бернард стонет благодарно, почти кричит, заполняет его полностью, собирая губами захлебывающиеся выдохи. У него хватает сил дождаться кивка и только потом оторваться от Бернарда, покрепче взять его за бедра, поймать расфокусированный взгляд, улыбнуться мягко и, почти выйдя, толкнуться вперед. Бернард изумленно ахает, а потом лишь захлебывается воздухом, сотрясаясь в такт мощным движениям Вильгельма. Он мягкий и горячий внутри, тесный, податливый, у пастора почти срывает крышу от осознания - он рядом, не уйдет больше, никогда, никогда, никогда! Вильгельм почти рычит, рывком выходя, переворачивает несоображающего Бернарда и снова входит, уже под другим углом, толкаясь вновь и вновь в заветную точку, и на этот раз Бернард кричит уже не переставая, утыкает лицо в подушку и только безвольно сжимает пальцы на наволочке. Вильгельм чувствует приближающуюся разрядку, обхватывает член мальчишки рукой, быстро, жестко, и когда Бернард кончает, обхватывая его туго и плотно, он прижимается грудью к его спине и срывается следом, в восторженную темноту. *** Коготь задумчиво сидит перед дверью, разглядывая шарообразную ручку. Почти черные глаза мерцают в свете занимающегося рассвета желтоватыми искорками. Клык появляется из тени неслышно, но Коготь давно уже чувствует его не только физически. Белый окидывает побратима презрительным взглядом, поднимает голову и касается ручки кончиком носа. Замок едва слышно щелкает и дверь открывается. Коготь протяжно вздыхает - он никогда не одобрял подобных штучек. И если во времена тамплиеров Клык себе ничего подобного не позволял, то с момента перерождения в змеиных телах стал пользоваться все чаще. Клык зовет задумавшегося побратима тихим фырканьем. Коготь встряхивается и просачивается в дом вслед за ним. Не удерживается, и дверь тихо прикрывается, повинуясь взмаху серого хвоста. Клык ехидно пощелкивает зубами и скалится на укоряющий толчок головой. Коготь заглядывает в спальню, Клык кладет ему голову на холку. Они вместе смотрят, как во сне два тела находят успокоения в объятиях друг друга. Души, переплетенные ярко алой нитью, перевитые незыблемыми цепями, давно уже стали единым целым и теперь только сияют тихо и умиротворенно. Клык первым отстраняется, оставляя их наедине. Коготь наблюдает еще некоторое время, а потом следует за побратимом. Как и тысячелетия до этого. Комната с иконостасом темна, но наполнена светом. Коготь купается в нем, впитывает каждой клеточкой дарованного тела. Клык сидит прямо перед иконами, смотрит на лики святых. Как всегда. За все это время он так и не прекратил бросать вызов каждому, в ком есть хоть крупица света. Коготь зевает, широко разявливая пасть. Ему привычен и суровый взгляд Михаила и всепрощающий Богородицы. Но гораздо привычней ему пропитанная тьмой белоснежная шкура побратима, к которой так удобно прижиматься спиной и засыпать, летая во снах. Когда солнце окончательно встает, Коготь чувствует, как Клык приваливается к нему и ворчливо вздыхает: "Семьсот лет на них угробили, это надо же так! А все ты виноват". "Конечно-конечно, - покорно соглашается Коготь, облизывая пересохшую мочку носа. - Только даже не говори, что это были несчастливые годы". Клык протяжно фыркает. Но молчит. The end.