Во Имя

Они отдаляются друг от друга. Гийом молчит, а Бернар и не знает, что происходит. Он ужом увивается вокруг рыцаря, опять задает вопросы, обижается и тут же прощает. К исходу третьего дня мальчишка спрашивает на прямую: - Что-то случилось, брат Гийом? Гийом лишь качает головой, избегая смотреть на Бернара. - Хорошо. А вы не научите меня сражаться? Гийом представляет процесс обучения, и судорожно вздыхает. Да избавь от Искушения!.. - Нет нужды неблагородному мальчишке поднимать меч, - отказывается Гийом. Он пускает жеребца галопом вперед, сбегая от разговора. И осознает свою ошибку, когда за спиной, там, где остался мальчишка, раздается прерывающийся волчий лай, а затем громкий взвизг. Сердце холодеет, от резкого рывка узды жеребец хрипит и срывается с места в карьер. Он огибает небольшую рощицу и вылетает из-за деревьев как раз тогда, когда кричащего и сопротивляющегося Бернара подволакивают к лошади. Их пятеро и они не похожи на разбойников: рыцари новой церкви. Не Братья, не храмовники, которые никогда - никогда! - не напали бы на мальчишку. Беззащитного, невинного! Гийом чувствует, как слепящая холодная ярость заполняет сердце. Котта сверкающей белоснежной полосой выскальзывает из седельной сумки, невесомой тяжестью ложится на плечи. Да будет белое одеяние связью со Создателем нашим, да будет символом целомудрия - уверенности в храбрости телесной. Да будет крест кровавый Лотарингский щитом сердца и духа. - Не нам, Господи, не нам, но все во славу Имени Твоего! Меч выскальзывает из ножен со знакомым лязгом. Один из рыцарей оборачивается на ржание жеребца, спадает с лица, подаваясь назад и кричит истошно и испуганно: - Храмовник! Грех убивать мирян, ибо нет в этом ни святости, ни духа! И потому Инквизиция не столкнулась с сопротивлением Ордена: верили Братья в непогрешимость святой Церкви. Но за плечами Гийома плоть, сползающая с костей от жара костров, пытки и крики, и вновь пытки, ибо ни один из Братьев не проронил ни слова, а те обвинения - последствия слов отринутых от Ордена, лишенных котты и нравственной чистоты. За плечами Гийома одиночество. Он сирота из некогда огромной семьи. И есть у него лишь Бог. - Не нам, Господи, не нам, но все во славу Имени Твоего! - повторяет Гийом, раскручивая меч в руке. Первая голова слетает с плеч так легко, словно этот рыцарь лишь плоть и кровь, а не слуга Божий, наполненный светом и благодатью. Гийом ловит на наручи чужой клинок, бьет рукоятью в солнечное сплетение - от такого удара не спасает подвижная кольчуга и рыцарь задыхается, хватаясь за грудь. Меч рассекает незащищенное горло, окрашивая землю алыми кляксами. - Стой! Гийом замирает, оборачивается. У Бернара испуганные глаза, а лезвие кинжала плотно прижимается к шее. - Стой, храмовник, или я убью мальчишку! - повторяет рыцарь, загораживаясь Бернаром. Два оставшихся рыцаря отступают, выставив вперед мечи. - Брось оружие. Никогда. Нет более позора, чем лишиться котты или оружия. Никогда. Рука рыцаря слегка дергается, кинжал прочерчивает на шее Бернара быстро наливающуюся кровью черту. Меч выпадает из ладони, звеняще падает на каменистую почву. Гийом поднимает руки, прищуривается: - Отпустите мальчика, добрые люди, он ни при чем. - Конечно, - издевательски тянет рыцарь. - Иди сюда, храмовник, Трибунал тебя дожидается. В их речах нет ни уважения, ни почтения, только страх и презрение. "Еретик, идолопоклонник, мужеложец!" Гийом делает шаг вперед, глядя в глаза только Бернару. Мальчик напуган, он цепляется руками за предплечье рыцаря, а в зрачках плещется ужас и неверие. Он едва заметно качает головой, но Гийом лишь улыбается в ответ. Он не видит другого выхода. Его нет. Вот так, малыш, и погибают еретики. Сгорают в кострах Инквизиции. Бернар сглатывает. И издает тревожный фыркающий лай. Яростно взвизгивают лошади. - Что ты... - успевает удивиться рыцарь и хрипит, когда сзади ему в шею впиваются белоснежные волчьи клыки. Гийом кидается вперед, выбивает из рук умирающего рыцаря кинжал, отталкивает Бернара в сторону, под защиту Когтя, и подхватывает меч. Все заканчивается быстро. Пока Гийом сражается с одним из рыцарей, на второго безмолвными тенями кидаются волки. Коготь впивается в незащищенную ногу, сваливает человека на землю и тут же отпрыгивает от мелькнувшего клинка. Рыцарь не успевает подняться и захлебывается собственной кровью из рассеченного Клыком горла. Когда неосмотрительно открывшийся рыцарь падает на землю, заколотый мечом Гийома, вокруг воцаряется тишина. Только слышен топот копыт улепетывающих от запаха зверя лошадей, судорожные хлюпающие вздохи. И тихие всхлипы Бернара. Гийом оглядывает раскиданные по земле трупы, избегая смотреть на мальчишку, а потом стремительно подходит к умирающему рыцарю. Он становится рядом с ним на колени, крепко обхватывает руку и ловит мутнеющий взгляд. - Душа христианская, ты оставляешь этот мир во имя Бога Отца всемогущего, который тебя сотворил; во имя Иисуса Христа, Сына Бога Живого, который за тебя страдал... Умирающий рыцарь хрипит благодарно, покрепче сжимает затянутую в перчатку ладонь. - Да увидишь ты лицом к лицу своего Искупителя и утешишься созерцанием Бога во веки веков. Аминь, - продолжает Гийом, искренне желая упокоения павшей душе. Он дочитывает молитву и рыцарь испускает дух, отправляясь в последний путь. Гийом еще на некоторое время замирает, отпевая души других павших, а затем поднимается с колен. И наконец слышит тихий плач Бернара. Его просто кидает к мальчику. Гийом падает перед ним на колени, осторожно приподнимает его голову за подбородок, осматривает порез. Он неглубокий, но обильно кровоточит. И явно не является причиной слез. - Бернар?.. - вопрошающе говорит Гийом, вытирая мокрую дорожку с его щеки. - Они сказали... что мои родители... они... Гийом растерянно опускает руки и молчит. Бернар плачет, закусывает губы, размазывает грязными ладонями дорожки слез. Гийом не знает что сказать, а потому не выдерживает, и рывком привлекает мальчишку к себе. Тот заходится криками, вжимается лицом в неприкрытую кольчугой шею, цепляется за плечи. Гийом молчит, ему нечего сказать, он лишь сильнее стискивает мальчика в руках и успокаивающе дышит ему в пыльный затылок. Кажется кощунственным вспоминать даже Бога. *** - Простите, - хрипло говорит Бернар спустя некоторое время. Он сидит на коленях тамплиера, плотно обхватив его ноги бедрами, и прижимается всем телом. Гийом перебирает одной рукой пряди его волос, другой плотно обхватывает за талию. Снятые окровавленные перчатки лежат рядом. - Это ты прости, - говорит Гийом. - Я навлек беду на твою семью. Бернар отчаянно качает головой и крепче вцепляется в кольчугу пальцами. - Нет. Это мой отец решил помочь вам, сразу, как в деревне пошли слухи. Гийом молчит. Он не должен был общаться с отступником, не должен. Даже не ради себя, а ради самого Нормана и его семьи. Нельзя было быть таким эгоистом, думать лишь о себе, нельзя, нельзя! Знал ведь, знал как сурова Инквизиция, как беспощаден Трибунал! - Прости, - повторяет Гийом. - Прости. Бернар отстраняется, шмыгает носом, смотрит прямо в лицо тамплиеру. Качает головой и улыбается светло. Гийом улыбается в ответ. Неуверенно, но с надеждой на прощение. Бернар замирает на секунду, а потом неожиданно подается вперед. У него мягкие губы, отстранено замечает Гийом. Мягкие, теплые, немного потрескавшиеся. Сладкие. Господь Наш, что он творит!? Гийом отшвыривает от себя мальчишку, рывком поднимается на ноги, отступает. Рядом встревоженно гомонятся волки, но тамплиер видит лишь поднимающегося паренька. - Я... - торопливо начинает Бернар, заламывая тонкие руки. - Нет, - хрипло осекает его Гийом. - Это помутнение рассудка, сам дьявол ввел тебя во искушение, я понимаю. Понимаю. Идем Бернар, мы должны уходить. Он торопливо вскакивает на послушно подошедшего жеребца и бьет его пятками в бока. Бернар следует за ними, и не смотрит в сторону рыцаря. Ничего он не понимает. Ничего. *** Они гонят коней прочь от места, где встретили инквизиторов, целый день, а потом и половину ночи, пока лошади окончательно не выбиваются из сил. Бернар молчалив, он покорно раскладывает скудные пожитки, не мешает Гийому в его вечерней молитве, но и не присоединяется к ней, как было ранее. Волки устали, Клык прихрамывает на переднюю лапу. Рыцарь осматривает ее, пока Бернар возится с костром, пытается промыть глубокий порез от стрелы или кинжала, но волк не дается, огрызается и ведет себя еще нетерпимее, чем раньше. Наконец Гийом оставляет попытки, снимает с костра закипевшее варево, разливает его по пиалам, протягивает одну Бернару. Мальчик не глядя берет, зачерпывает ложкой похлебку, дует на нее и, на мгновение замерев, проглатывает. Гийом хмурится и нарушает установившуюся тишину: - Ты не помолишься со мной? - Зачем? - угрюмо спрашивает Бернар, не глядя Гийому в глаза. - И кому? - Господу Нашему, за дарованную нам пищу, - еще больше хмурится Гийом. - Господу, да? - мальчишка усмехается. Бесовски, дьявольски. - Да разве есть он? Господь? - Что ты говоришь, Бернар? Как ты смеешь сомневаться? - Коли есть Господь, то как он мог допустить, чтобы Инквизиция казнила все воинство Христово? Как он мог допустить смерть моих родителей? Как он допускает смерти невинных людей? Как!.. - голос Бернара срывается на крик, и он заходится судорожным кашлем. - Неисповедимы пути Господни, Бернар, - Гийом качает головой, сжимая кулаки. - Ты не можешь... - Как он мог?! - не успокаивается мальчишка. Из его глаз вновь струятся слезы. - Как мог он допустить!.. Позволить!.. - Все что ни делается, все во благо, - смиренно откликается Гийом. Все во благо. И коли нужна Господу была смерть его воинства на Святой Земле, коли допустил он погибель Братства от рук Пресвятой Церкви - значит на то была Воля Его. И не имеет право судить Его выбор ни мальчишка, ни даже рыцарь-храмовник. - А мои чувства к вам?.. Они во благо!? Крик Бернара далеко разносится в полуночной мгле. Издалека тревожно откликаются волки. Гийом молчит, до боли вглядываясь в потрескивающий костер. Ему... нечего сказать? - Вы назвали это дьявольским искушением, брат Гийом, - горько говорит мальчик, - но вы не правы. Здесь нет ни дьявола, ни Бога, неужели вы не понимаете? Гийом задыхается, вскидывает голову к подошедшему Бернару. Надо что-то сказать, как-то опровергнуть богохульные речи, но слов нет. Они смыты слезами, текушими по юному лицу, вытравлены спокойным взглядом. - Здесь только мы. У Бернара сладкие губы, а Гийому все еще нечего сказать. Нечего. *** Как вышло так, как получилось?.. Будет ли прощение?.. Достоин ли прощения?.. Нужно ли оно?.. Гийом не знает. Он берет мальчика тем же утром, едва только занимается рассвет. Во время, когда надобно молиться Богу, отпускать грехи с души, он берет срывающего голос мальчишку, будто женщину. И когда он сомневается, замирает на мгновение, пытаясь осознать - что же он делает, что же творит? - Бернар снова шепчет, прижимаясь спиной к груди: - Только мы... Здесь - только мы. Есть ли, за что прощать?.. *** Их будят волки. Клык заинтересованно обнюхивает обнаженную руку Гийома, Коготь усиленно, с восторгом вылизывает лицо Бернара. Рыцарь отмахивается от надоедливых зверей, садится, чувствуя острые камни. Бернар лежит неподвижно, смотрит затравлено, отчаянно. С надеждой. "Здесь только мы", вспоминает Гийом и улыбается мальчишке. Бернар расцветает сияющей улыбкой, порывается вскочить, что-то сказать, но Коготь тут же с восторженным визгом кидается на него, задевает ненароком Клыка. Волк возмущенно рычит, пытается ударить побратима клыками, но промахивается, потому что Гийом резко валит его на землю и хохочет изумленному выражению морды. Коготь приходит в полный экстаз, извиняюще лижет рассерженного Клыка, с поскуливанием лезет к Гийому, наступает на Бернара и создает такой переполох, что тамплиер и мальчишка хохочут уже вместе, отбиваясь от обезумевшего зверя. Только Клык не поддается общему веселью, пытается отойти от кучи переплетающихся рук, ног, лап, но Коготь с наскоку валит его на землю, удирает от клыков и прижимается грудью к земле, приглашая в игру. Волки носятся вокруг, Гийом целует Бернара, мальчик цепляется руками за чужие плечи, а на душе спокойно. Как понять? Это чувство - оно от Бога? Или же дьявол ввел во искушение? Как разобраться? И надо ли? *** Они пускаются в путь когда солнце уже поднимается в зенит. Небо сияющее и глубокое, без единого облачка. Гийом всматривается в горизонт, вслушивается в свист ветра и не может не отслеживать взглядом неловко ерзающего на лошади мальчику. Бернар сопит, пытаясь принять наименее болезненную позицию, но на обеспокоенные взгляды Гийома лишь улыбается. Столь счастливо и безмятежно, что рыцарь и сам ловит себя на прорывающейся улыбке. Нет ни тревоги, ни страха, на душе спокойно, как не было уже очень давно. Как бывало только в Храме, пред ликом святой Богородицы. И от мысли этой, богохульной, порочащей, тоже спокойно. Гийом знает, что проклят. Знает, что душу его ожидает вечное пламя Ада. Но что-то трепещет, что-то спрашивает внутри, неловко, тихо, очень робко, но неуклонно верно - разве может быть то, что согревает сердце, когда Бернар улыбается ему, разве может чувство это быть дьявольским искушением? Гийом и не знает толком, но это что-то - чистое, светлое, ровное, как свет солнца над головой, и сильное, как пламя костров, это что-то заполняет в душе пустоту от смерти братьев. Делает то, что не смогла сделать вера в Господа нашего, отца. Но нет, оно, это чувство, не вытесняет Христа. Только кажется, что душа стала шире, больше, и способна теперь охватить целый мир. Они встречают мирянок на пути. Гийом помогает им донести воду до дома и видит то, что не замечал ранее. Теплую улыбку выбежавшего навстречу мирянина, свет его глаз, когда он смотрит на молодую женщину, мимолетное прикосновение, тихий выдох, то, как он не может оторвать взгляда от ее спутавшихся волос, от темной полосы дорожной грязи на щеке. Видит как она расцветает, словно не была только что сумрачной и уставшей. Любовь переполняет их, и, когда Гийом с благодарностью принимает две краюхи хлеба и крынку свежего молока, он понимает, что не видит в сиянии их глаз ничего от дьявола и его порождений. И пусть любовь его не такая - порочная, неверная - но она так же чиста. Она такой же дар от Господа, как и вера в Него. Гийом целует Бернара, когда мирской дом скрывается с глаз. Мальчишка удивленно выдыхает, а потом сам прижимается грудью к запылившейся кольчуге. Мир тих и благословенен. Он словно замирает в те минуты, когда Гийом медленно скользит пальцами по запыленной щеке, и кажется, что сама земля вздыхает вместе с Бернаром. Взвизг волка раздается в несуществующей тишине, как удар кнута. Гийом отрывается от мальчишки, кидает его за спину, выхватывает меч из ножен. Они несутся к ним. Всадники на взмыленных конях. Знаки церкви на коттах отвлекают внимание, удивление превышает растерянность. Отчего волки не предупредили?.. Гийом замечает не сразу, но когда кони подлетают ближе, окружают широким кольцом, серая шкура на холке одного из них тут же бросается в глаза. Гийом чувствует, как обвитое холодной цепью сжимается сердце. Бернар полузадушенно вскрикивает, вцепляясь тонкими пальцами в кольчугу на спине. Голова Когтя безвольно мотается по боку гарцующей лошади. В его вечно живых и любопытных глазах застыло обиженное, непонимающее удивление. Ухмылку всадника - тяжелую, дьявольскую, издевающуюся - Гийом слышит даже сквозь шум двигающихся лошадей и ввизгливый голос епископа, требующий сложить оружие и подчиниться воле Церкви. Меч теплеет в руках, ярость огнем взвивается в теле и мысли о Боге кажутся далекими и лживыми. *** Они скручивают его нескоро. Гийом не может сплюнуть кровь из разбитого рта, и она вытекает наружу, пачкая светлый бок лошади. Он дорого продал их свободу. Но больше всего заплатил сам. Перед глазами не перестают мелькать иссушающие сознание картины. ... отчаяно отбивающийся Бернар, которого Гийом не спас. Мальчишка лишился сознания от одного точного удара, пока рыцарь швырял только что вытащенный из бока кинжал прямо в расшитую Церковным крестом котту... ... занесенная над ним рука с мечом и словно ниоткуда возникший Клык, окровавленный и грязный, вцепившийся в одетое латной перчаткой запястье... ... четыре клинка, наносящие отчаянно огрызающемуся волку смертельные раны, и хриплое бульканье из разорванной напоследок человеческой глотки... ... медленно тускнеющие, пронзительные глаза, смотрящие прямо на отчаянно рубящегося Гийома. Крик пришедшего в себя, но уже связанного Бернара, когда волчья голова катится по окровавленной земле... ... глупая кобылка мальчишки, не успевшая убежать от неловкого взмаха мечом... Гийом с трудом смежает веки и молится, молится, молится, впервые прося эгоистично, но не за себя. Но в ответ тишина. Только серая голова мертвого Когтя продолжает покачиваться на ходу, да сушится за спиной епископа наспех снятая белоснежная шкура. *** Крики Бернара слышны даже в темнице. Когда всхлипывающий плач, перемежающийся воплями, наконец обрывается, Гийом может только облегченно улыбнуться и завершить свою молитву. Вдребезги разбитая душа пуста, и боль телесная кажется ничтожной. Господь молчит. Гийом впервые понимает, что до этого никогда не был одинок. У него был Христос, у него была Вера его, его Братство, его Братья, его побратимы-волки, его Бернар. Ничего не осталось. Когда тело терзают пытками, Гийом кричит, потому что не может не кричать, и смеется в закопченную чадящими факелами стену, когда боль от дробящихся костей и рвущихся связок на мгновение вытесняет из памяти цвет глаз Бернара и терпкий волчий запах. Постепенно боль уничтожает все, даже воспоминания. День за днем, ночь за ночью, Гийом потерял счет, потому что не помнит уже ни кто он, ни почему попал сюда. Когда зажигается первая сухая ветка его костра, Гийом слышит незнакомый мальчишечий смех и далекий волчий вой. Огонь ласково скользит по разорванной коже, запекая кровь, и Гийом с радостью принимает его уничтожающие объятия.