все в порядке. мы равны

pov чжунёна.

даже в прозрачном лифте холодно; его стенки раскрывают весь процесс, это уже не просто кабина, позволяющая с легкостью подняться на нужный тебе этаж, эра лестниц давно прошла. хотя, мне больше нравятся лестничные переплеты, и даже если это — один дом, то каждая площадка отличается от предыдущей. все зависит от людей, проживающих в квартирах площадки. заботятся ли они о том, в каком подъезде живут, или отнюдь не. правда, сейчас речь не о лестницах. о прозрачных лифтах, стенки которого запотевают, как окна дома, например. в морозный день. или ночь? время суток не так важно. важно то, что ничего не видно, стоит поверхности запотеть. такое часто случается с хёнчжином, когда он из уличного холода попадает в домашнее тепло, а его очки запотевают так, что и глаз не видно. на таких поверхностях можно писать что-то короткое. на длинное послание, скорее всего, не хватит места. да и пальцы отморозить можно. с рождения, моя центральная нервная система повреждена. контроль над губами и языком — проблема, с которой я борюсь уже больше двадцати лет. люди — слишком нетерпеливые существа, чтобы мне можно было жить и не вспоминать, что я неполноценный, среди них. они не всегда ждут, пока ты напишешь то или иное на бумаге, которая всегда с собой, маркером, который всегда с собой тоже. не все знают язык жестов. нет, на самом деле, сколько процентов полноценных людей знают язык жестов, зачем он им нужен? они даже не задумываются над тем, чтобы выучить его. лишняя трата времени. хёнчжин знал. он покупает мне блокноты и маркеры, когда те кончаются. он помогает мне с моей неполноценностью, терпеливо ждет. он не считает меня второсортным, неправильным. он — на равных со мной. и я не знаю, что должен делать, когда его доброта, терпение и желание помочь кончатся. я не знаю, что должен делать без него в своей жизни. каждый новый день, который в своем конце будет зачеркнут черным крестиком. да, я считаю дни. и не то чтобы до момента, когда хёнчжин уйдет. скорее, я считаю дни, проведенные с ним. и неважно, когда он уйдет. я просто перестану считать дни. я не знаю, кто я: пессимист или оптимист? и не знаю, что он чувствует ко мне. возится со мной, как со своим младшим братом, которого у него никогда не было, или чувствует похожее на то, что растет с каждым новым зачеркнутым днем внутри меня? ирония в том, что я не могу спросить. он никогда не услышит моего голоса. нет, даже я никогда не слышал своего голоса. мама и папа тоже не слышали его. какой он — мой голос?.. писать такие вещи, как "что ты чувствуешь ко мне", на бумаге подобно самоуничтожению. подобно бомбе, заложенной собственными руками возле сердца. конечно же, возле своего. ты чувствуешь себя еще более ничтожным, чем в самом начале этого индивидуального жестокого испытания. и если когда-то тебе казалось, что эта судьба, доставшаяся тебе — чья угодно, но не твоя, то сейчас ты понимаешь, что твое мнение никого интересует. люди с отвратительной судьбой инвалида никогда не будут счастливы, на дороге к их счастью всегда самые сложные препятствия, которые способны преодолеть лишь единицы. ведь если ты любишь человека, то никогда не сможешь об этом сказать. кто-то никогда не сможет услышать о чувствах того, кто смог бы стать надежной опорой на всю жизнь. кто-то никогда не сможет обнять того, кого хочется обнять больше, чем есть или дышать. кто-то никогда не поймет этого человека, никогда не воспримет всерьез, даже если в сердце нет хромосом — и оно всегда чувствует то, что суждено чувствовать, но не каждый может понять, осознать предначертанное чувство. люди с лишними хромосомами, например. поврежденный разум перекрывает все пути к осознанию. даже если оно на ладони. нет, на сердце. ближе, чем ты думаешь. для меня, молчание — самый громкий крик, потому что он рвет не уши, а сердце. на третьем этаже этого торгового центра, хёнчжин увидел милые подушки, сделанные под пингвинов и дельфинов. он прислал мне фотографию этих подушек с сообщением: никогда не задумывался, кто тебе больше нравится.. пингвины или дельфины? я помню, что ты точно любишь зебр, но зебр здесь нет ㅜㅜ и я ответил тогда, не задумываясь, словно это какой-то психологический тест, что люблю пингвинов больше. хотя, я тоже никогда не думал об этом. спустя некоторое время — я успел заварить себе кофе и понять, что без носков дома, все же, холодно, — пришел ответ. хёнчжин написал, что тоже любит пингвинов больше. хотя дельфины очень умные, пингвины вызывают еще большее уважение тем, в каких условиях живут. и я с хёнчжином согласился, отсылая в ответ что-то незначительное, в конце со смайлом. а мог бы написать, что люблю его. даже если этот момент не был самым подходящим для признания: — ты кого любишь: пингвинов или дельфинов? — пингвины! ** — я тоже :) — а еще, я люблю тебя. — ух ты, какое совпадение, я ведь тоже! нет. это слишком наигранно. слишком нереально для жизни инвалида. чтобы все оказалось так просто. с этим "я тебя тоже", которое помогло бы преодолеть препятствия мне уготованные. да и хёнчжин сказал бы "вау", а не "ух ты". он родился в ванкувере. все хочет купить два билета в одни прекрасные каникулы, но пугает, что там слишком холодно. знает, что я не люблю, когда холодно. начинаю раздражаться, противно. только не в этом случае, хёнчжин-а. мне будет тепло, так что можешь покупать билеты хоть до антарктиды — поедем туда с тобой, и плевать на неистовый холод. ведь пингвины его не боятся. разве мы должны? ты бы сказал: привыкшие к другой среде обитания. конечно, должны. мегаполис — не льды — наш дом. сказал бы еще: самое тёплое место обитания пингвинов — галапагосские острова, расположенные у экватора. а ты не вешай нос, и неси лэптоп. устроим себе день пингвинов. и я бы расхотел полететь туда, где ночь (полярная?) длится шесть месяцев. я бы попросил его заварить мне теплый чай. "бы". условное наклонение — самое странное на свете, а пак хёнчжин делает самый вкусный чай. и он бы делал его, пока грузится документальный фильм про южный полюс. как истинный владелец чайной лавки, он бы ворчал на меня специально громко, чтобы я слышал. заваривал бы мой любимый эрл-грей и бормотал бы что-то о шри-ланке. он часто бормочет о ней во сне. я так много о нем знаю, но что мне эти знания? ни о чем. никогда не пригодятся. я даже не могу сказать "спасибо" за чай. могу только улыбаться и думать, что это — достаточная благодарность. лифт поднимается, казалось бы, целую вечность. хёнчжин не обращает внимания на других людей, он никогда не. обнимая меня со спины, он грел так же заботливо, как отцы-пингвины греют детенышей еще до рождения. хотя для этого на мне — теплая куртка и большой колючий серый свитер. на запотевшей поверхности стекла или пластмассы можно написать что-то. короткое и незначительное. но моя жизнь — не такая, которую живут остальные люди. на моей дороге препятствий больше, но, когда хёнчжин появился рядом, я перестал на это жаловаться. быть может, в глубине души понимая, что нет такого понятия, как "больше препятствий на пути к счастью". ведь все равно каждый думает, что досталось ему достаточно. все равно, каждый хоть раз думал, что это несправедливо. у каждого — свои проблемы, и они для них такие же сложные, как для меня, инвалида — мои. мы все равны. вот что дал мне понять хёнчжин своим появлением в моей жизни. своими словами, которые он, кстати говоря, не произносил часто. только в воскресенье, перед церковью: — все в порядке. я рядом. мы равны. и мне было достаточно. а сейчас, палец покалывает от прохлады ледяной поверхности. почему в этом торговом центре так холодно? маленькие дети могут заболеть. хёнчжин неровно дышит мне на ухо. между нами пять сантиметров роста и ноль сантиметров расстояния. ментально и не. дописываю "사랑". мы катаемся вверх и вниз, с первого на третий и с третьего на первый, вот уже десять минут? я не уверен, но мне так показалось. благодаря тебе, хёнчжин-а, я, может, и считал дни, но никогда нее считал то, из чего соткан день; часы, минуты, секунды и меньше. дожидаюсь, пока пройдет достаточное количество времени, чтобы ты понял. стираю это ребром ладони и заново дышу на поверхность. она вновь запотевает. кривя губы в улыбке, рисую "당신" корявым почерком. сколько бы раз в день я не писал маркером на блокнотной бумаге, мой почерк не изменился. а твой — очень маленький и такой же ровный. ты вообще идеальный. но даже если бы я мог говорить, никогда бы не сказал тебе этого. смущает, даже когда я просто думаю об этом. опять жду. опять стираю. опять выдыхаю на страдалицу-стенку лифта. и вывожу "나는". и когда больше не знаю, что написать, что сделать, ты это чувствуешь? не вижу другого объяснения: ты перехватываешь мои руки и сжимаешь в своих. тонкие пальцы, всегда холодные. ты говоришь: это от сердца. а я знаю, что оно у тебя теплое. сердце доброго человека, сердце мечтателя просто не может быть холодным. ты греешься об мои пальцы, которые теплые. несмотря на холод, пронизывающий здесь. несмотря на то, что я делал мгновение назад. и говоришь. ты знаешь, что я выслушаю. но ты так же знаешь, что я не смогу ответить тебе что-то. только если жестами. или очередными каракулями в блокноте. но я не считаю, что ты издеваешься. я считаю, что ты поступаешь правильно. мы равны. — только ты мог так признаться, чжун-и. и это искреннее любых слов. а потом он говорит то, из-за чего я вздрагиваю. говорит это, словно всегда так говорил. и не менял слова, не добавлял ничего нового. все как раньше, каждое воскресенье: — все в порядке. я люблю тебя. ты можешь любить меня. а я — тебя. мы равны. целуешь в висок и отстраняешься; ты всегда разговаривал со мной, как с обычным человеком, но необычным в то же время. благодаря тебе, я забывал, что никогда не слышал собственный голос. благодаря тебе, отвечая на автомате выходящими жестами, мне казалось, что я говорил все это. своим голосом. для тебя. — пойдем скорее, магазин такими темпами закроется. вдруг, подушки все разобрали и остались только дельфины? это он так пугает. хоть я и знаю его достаточно хорошо: попросил там кого-то отложить две самые лучшие подушки. мы просто придем их забрать. показываю "йогурт дома кончился. нет, прямо сейчас мне хочется йогурта. абрикосового, наверное. но и домой надо купить". хёнчжин знает язык жестов. но он практически никогда не пользуется им рядом со мной, и это отличает его от остальных людей. обычных. тех, которые, если бы знали язык жестов и были моими знакомыми, то общались бы со мной только так. им нет необходимости говорить со мной, словно я — такой же, как они. но хёнчжин — не остальные. он кивает на мои жесты, хватая под локоть. наконец, из холода мы попадаем в теплое огромное помещение магазина. здесь нет окон. только неестественный желтый свет от ламп. мы нелепо выкатываемся из лифта, и на нас смотрят все те, кто это видел. но мне хочется улыбаться и звать на помощь. сигнал sos или азбука морзе. хёнчжин топит льды любой антарктиды. и моей, двадцатилетней, он растопил тоже. те подушки с пингвинами — самое милое, что я когда-либо видел. сердце бьется где-то в горле, и на уши приятно давит. вечером, пока хёнчжин разбирается с какими-то документами, я набираю сообщение маме, которой не писал уже так давно. не знаю, что со мной, когда я печатаю это на телефоне. не знаю, но думаю, что маме станет легче: все в порядке. мы равны. the end.