Рождественская песнь

      В эти Рождественские праздники в школе Чародейства и Волшебства Хогвартс было на редкость мало людей. Почти все ученики разъехались, да и некоторые преподаватели позволили себе тихий праздник в семейном кругу. Так или иначе, в замке были только Альбус Дамблдор, Минерва МакГонагалл, Северус Снейп, Хагрид, пара учеников второго курса Когтеврана, ещё человек десять из Хаффлпаффа, семеро представителей младших курсов Слизерина и три гриффиндорца. Но ключевыми фигурами нашего рассказа являются два ученика старших курсов: Драко Малфой — седьмой курс Слизерина, и Гарри Поттер — седьмой курс Гриффиндора.       Первый был пепельноволосым блондином, выходцем из чистокровной аристократии магического мира Великобритании. Казалось бы, в чём может состоять его проблема? А всё просто: холодный Серебряный Принц Слизерина не собирался заводить себе друзей или, тем более, влюбляться, да и окружающие предпочитали к нему не приближаться лишний раз. Даже дворняга-пёс обходил этого человека десятой дорогой, чтобы не попадаться ему на глаза. И вы думаете, это огорчало Малфоя? Да нисколько. Он совершал свой жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто его хорошо знал, считали, что отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко. Всё, что интересовало Драко сейчас, это великолепное окончание школы и семейный бизнес — его развитие и процветание.       Хотя, пожалуй, было и ещё кое-что, что совершенно не вписывалось в общее представление о холодном и неприступном молодом человеке. Его интересовал Гарри Поттер. Непонятно, почему, но этот наглый гриффиндорец зацепил его ещё в те дни, когда Малфой не был Серебряным Принцем, а был обычным первокурсником, как и многие другие. В те счастливые дни, когда он ещё не думал о будущей карьере, а беззаботно, но с видимым отличием аристократа, шутил и подкалывал интересующего его мальчишку, такого же, как он сам. Со временем всё изменилось, но странная привязанность к зеленоглазому гриффиндорцу почему-то не исчезла. Драко корил себя за неё и предпочитал благополучно не обращать внимание на сияющее в нём чувство, будучи уверенным в том, что рано или поздно его душа и сердце покроются достаточно прочным слоем льда, который заморозит это ненужное ему сияние.       Гарри Поттер, в свою очередь, был полной противоположностью холодному Малфою. Тёплый, по-весеннему приятный и крайне дружелюбный парень был всегда счастливым и улыбчивым, никогда не скрывал своей улыбки и искренне говорил обо всём, что требовало к себе его внимания. Звезда квиддича, Золотой Герой Гриффиндора, он был самым популярным и известным студентом Хогвартса, пожалуй, за всё время существования школы чародейства и волшебства. Яркая улыбка на красивом лице приковывала к себе взгляды, а слава победителя самого тёмного мага столетия и человека, которого невозможно убить с помощью магии, не позволяла нигде спрятаться.       В чём же тогда его проблема? Одиночество. В окружении сотен людей, миллионов улыбок и сияющих глаз, задорного смеха и общего веселья, Гарри всё больше чувствовал себя одиноким, никому не нужным, выброшенным на обочину жизни ребёнком, которого уже никто и никогда не подберёт. Он был Гарри, просто Гарри, а все те великие дела совершил кто-то другой. С каждым днём улыбка в зелёных глазах угасала всё больше, они постепенно заполнялись ледяным, непроницаемым стеклянным щитом, ограждающим своего хозяина от окружающего мира.       Итак, двое юных магов остались на это Рождество в школе. Первый, чтобы избежать шумной толпы людей, каждый представитель которой спешит пожать руку наследнику Малфоев и представить свою прелестную дочку. Второй, чтобы не чувствовать себя чужим в семейном кругу лучшего друга и избежать откровенного, ничем не прикрытого флирта младшей сестры этого самого друга, которая была ему совершенно неинтересна. Ему вообще девушки были не особо интересны, хотя бы просто потому, что каждая из них, даже видя его впервые в своей жизни, уже представляла, какой будет их свадьба, дети и совместные выходные на юге Франции. Зато ему нравился Драко Малфой. При общении с ним, если каждое их столкновение вообще можно было назвать общением, было почему-то тепло. Так странно, но совершенно точно приятно. Складывалось ощущение, что слизеринец просто испускал это целебное тепло на километры вокруг, а Гарри всегда старался погреться в нём, потому что, даря другим улыбки, сам он бессовестно мёрз.       Но, что-то я отвлеклась. Давайте вернёмся в комнату слизеринца, который только что пришёл сюда из библиотеки. Помещение было освещено одним только камином, огонь в котором еле теплился — мало проку было от него в такую холодную ночь, но звать домовика, чтобы тот развёл огонь получше, не хотелось, а лезть за палочкой, чтобы сделать это самостоятельно, было лень. Поэтому Малфою пришлось придвинуться вплотную к решётке, и низко наклониться над огнём, чтобы ощущать слабое дыхание тепла от этой горстки углей. Голова была чугунной от запиханных туда формул и рецептов, но мысли всё равно возвращались к потухшему взгляду изумрудных глаз, которые смотрели куда-то в пустоту за сегодняшним ужином. Встряхнув головой, Драко поднялся, пройдясь из угла в угол, снова сел в кресло и откинул голову на спинку, пытаясь хоть немного расслабиться.       Мелкие слизеринцы уже давно сопели в своих постелях, что, собственно, и неудивительно, ведь сейчас Святки и, к тому же, второй час ночи. На улице бушевала метель, завывая и стуча в окна, словно умоляя впустить её погреться в тёплое помещение, впрочем, конкретно в этой комнате сейчас было немногим теплее, чем во дворе. Колючий снег и мороз сыпались с неба. Зима в этом году выдалась суровая и жестокая, словно она отыгрывалась за прошлогоднюю слякоть. Неожиданно даже для самого Малфоя, его взгляд наткнулся на колокольчик возле двери, непонятно кем и для чего здесь повешенный, а мысли потекли совсем в другом русле. С безграничным удивлением он заметил, что колокольчик начал раскачиваться. Сначала он раскачивался еле заметно, и звона почти не было слышно, но вскоре он зазвонил громко, и ему стали вторить все колокольчики во всех комнатах подземелий. Звон длился, вероятно, не больше минуты, но за эту минуту Драко успел подумать, что даже в магическом мире предметы не оживают сами по себе. Мелкие младшекурсники это устроить не могли — не решились бы, а больше в эту часть замка никто не смог бы проникнуть. Когда мысль полностью устаканилась в голове, колокольчики смолкли так же внезапно, как и зазвонили — все разом.       — Бред какой-то, мне явно стоит поспать, — произнёс Малфой, встряхнув волосами, отгоняя от себя лишние мысли.       Тотчас откуда-то из глубин подземелья донеслось бряцанье железа, словно кто-то волочил по каменному полу тяжёлую цепь. Где-то грохнула колонна, словно в неё выстрелили из пушки, и звон цепей стал доноситься ещё явственнее. Вот он послышался уже на лестнице. Без малейшего промедления дверь в комнату распахнулась, и перед Драко предстало привидение. В ту же секунду пламя, совсем было угасшее в камине, вдруг ярко вспыхнуло, словно хотело закричать: «Я знаю этого человека, мне знаком его образ».       Малфой и сам прекрасно знал, кто это перед ним, кто явился к нему в эту ночь. Абраксас Малфой — его родной дед, умерший семь лет назад. Его длинные, идеально ровные, сейчас практически прозрачные, а при жизни снежно-белые, волосы развевались на несуществующем ветру. Высокие сапоги еле касались каменного пола, но в ушах стоял их привычный стук, брюки, заправленные в эти сапоги, как и прежде, идеально подчёркивали стройность фигуры мужчины. Свободная рубашка, заправленная в брюки, и мантия. Привычная одежда деда, в которой Драко помнил его, кажется, с самого своего рождения. Волшебный образ нарушала только тяжёлая цепь, обвивающая всё его тело, словно приговорённого к смерти.       — Здравствуй, Драко. Узнал ли ты меня? — Абраксас сделал ещё один шаг по направлению к сидящему в кресле внуку, и каблуки на сапогах гулко ударили по каменному полу.       Блондин сидел, приоткрыв рот, и не мог толком сообразить, что сейчас происходит и почему. Он многое знал о мире магии, но привидения просто так не появлялись, где и когда им вздумается, к тому же, в таком виде, в каком предстал перед ним его ныне покойный предок.       — Здравствуйте, сэр Абраксас. Чем я заслужил Ваше присутствие? — почтительно произнёс Драко.       Так уж его воспитали с самого детства. Он никогда не обращался к своим предкам как «бабушка» и «дедушка», только «сэр» и «леди». К отцу и матери он обращался на французский манер, в тех, всё более редких, случаях, когда говорил с ними.       — Своим поведением, разумеется, — Абраксас сказал это, как нечто само собой разумеющееся, хотя оно таким и не являлось.       Абраксас Малфой был одним из величайших представителей их рода: умный, расчётливый, умелый политик и бизнесмен. Он поднял семью Малфоев с колен, когда в четырнадцать лет стал главой семьи. Непостижимой была его мысль обычному магу. Драко всегда уважал своего деда, чтил его и старался как можно больше перенять у него, пока тот был ещё жив.       — Я не понимаю, сэр Абраксас, — слизеринец внимательно смотрел на своего предка.       Он видел, как колыхается его мантия, как волосы развеваются, а цепи позвякивают своими звеньями. Это зрелище, вкупе с абсолютной прозрачностью тела деда, наводило какой-то оцепеняющий ужас, но Драко всеми силами старался сохранить лицо, ведь Малфоям не пристало проявление эмоций.       Призрак негодующе звякнул цепью, прошёл к соседнему креслу, гулко отстукивая каблуками сапог, и сел. Его взгляд казался одновременно пустым и выразительным. Он не смотрел никуда, но видел всё.       — Ты видишь эту цепь, что сковывает каждое моё движение? — Драко кивнул, и призрак продолжил: — Её я создал сам: своими поступками, своими действиями, своим эгоизмом. Она пропитана моей алчностью. Каждое её звено — моих рук дело. Теперь эта цепь — моё наказание, — горестно промолвил призрак, глядя в полыхающее пламя огня.       Слизеринец всё больше и больше терялся в догадках о сути того, что сейчас происходит, но молчать и просто пялиться на деда он не мог.       — Но Вы же всегда хорошо вели свои дела, сэр Абраксас, — произнёс Драко, который просто не знал, что ещё сказать.       Призрак резко перевёл на него злой взгляд, грозно звякнув своей цепью.       — Дела! — вскричал призрак, заламывая руки. — Забота о ближнем — вот, что должно было стать моим делом. Общественное благо — вот, к чему я должен был стремиться. Милосердие, сострадание, щедрость — вот, на что я должен был направить свою деятельность. А производство зелий и коммерция — это лишь капля воды в безбрежном океане предназначенных нам дел. Теперь ты, мой внук, идёшь по моим стопам, и это огорчает меня, Драко, — призрак прикрыл глаза и покачал головой.       Слизеринец задумчиво прикусил губу и отвёл взгляд. Его настораживали эти слова, которые напрочь противоречили кодексу Малфоев, который был увесистее справочника ЗОТИ за все семь курсов, плюс дополнения. В общем, немаленькая такая книжечка.       — Всё, что ты только что перечислил, совершенно не сопоставимо с тем, чему меня учили. Малфои не бывают милосердными, они не заботятся ни о ком, кроме себя и своей семьи, им нет дела до всеобщих проблем, если эти проблемы не касаются их напрямую, или не несут в своём решении практической выгоды. Как теперь мне понимать твои слова? — Драко был сбит с толку всем тем, что сейчас происходило.       Абраксас опустил голову и вздохнул, звякнув цепью. Его внук был прав. Прав во всём до последней буквы — истинный Малфой, знающий их кодекс наизусть, с первой заглавной буквы до последней точки.       — Малфои не влюбляются, Драко, но этот завет твоей семьи ты благополучно нарушил, — с весёлой насмешкой сказал призрак, и продолжил, не позволив внуку вставить возмущённую реплику: — Все наши заветы, так мудро занесённые в книгу, которую назвали «Кодекс семьи Малфоев», стоит нарушать. Все мы заблуждались, но меня предупредить было некому, а перевоспитывать твоего отца уже слишком поздно. Каждый Малфой носит на своих плечах тяжёлую цепь, которая обвивает его тело, подобно каменному гробу. Но ты, внук мой, ты можешь снять это проклятье со всех нас. С прошлого и будущего. Я здесь только благодаря тому, что в твоём сердце живёт свет, способный разрушить все цепи, сковавшие и тебя, и всех твоих предков. Это Рождество должно изменить твою жизнь, — Абраксас поднялся из кресла, и встал прямо перед своим внуком, величественно глядя на него сверху вниз.       Слизеринец же сидел, приоткрыв рот и пытаясь переварить всё, сказанное только что знаменитым предком. Мог ли он подумать о таком, оставаясь в холодных стенах Хогвартса? Никогда. Метель звонко ударила в стекло, заставив его вздрогнуть и перевести взгляд на окно, чтобы убедиться, что мороз по-прежнему бушует на улице.       — Моё время на исходе, поэтому слушай меня внимательно, — продолжил тем временем Абраксас, всё так же стоя перед своим внуком. — Тебя посетят ещё три Духа. Ожидай первого Духа завтра, как только пробьёт час пополуночи. Ожидай второго на следующую ночь в тот же час. Ожидай третьего: на третьи сутки в полночь, с последним ударом часов. Тебе предстоит пройти это испытание вместе с тем, кто смог поместить в твою душу тепло. Вместе вы узнаете многое друг о друге, и во многом посмотрите друг на друга с новой стороны. А со мной тебе уже не суждено больше встретиться. Найди свой путь, внук мой, и помни, что я горжусь тобой, — на этом, с лёгкой полуулыбкой, призрак растворился в воздухе, медленно исчезая в огненном мареве.       Драко медленно поднялся из кресла и, стараясь держать равновесие, добрёл до постели. Ему явно стоило отдохнуть, прежде чем вся суть того, что произошло с ним, предстанет во всей своей красе, только перед чистым разумом.

***

      Гарри удобно устроился в кресле перед камином, чтобы изучить свой любимый томик по искусству тёмных сил. Не то чтобы он практиковал тёмную магию, скорее, придерживался мнения, что сама по себе магия не делится на тёмную и светлую, это зависит лишь от того, кто и в каких целях её применяет.       Из любопытнейшего чтива его выдернул звон колокольчиков в спальнях наверху. Было неизвестно, кто, а главное, зачем, повесил во всех спальнях эти самые колокольчики. Решив, что, скорее всего, младшекурсники практикуют несложные заклинания, Поттер покачал головой и снова уткнулся в книгу, тем более, учитывая, что звонили они недолго, не больше минуты.       Однако, стоило ему только снова погрузиться в мир сложных формул, как его вновь отвлекли. В этот раз это был непонятный звук. Будто кто-то шёл, а за ним тянулась тонкая цепочка, волочась по каменному полу школы. Прислушавшись к этому странному звуку, Гарри понял, что он приближается. Через несколько минут портрет, закрывающий вход в гостиную Гриффиндора, отъехал в сторону, и перед ним появилась женщина. Она выглядела очень странно, даже для мира магии. Женщина была прозрачной, но при этом её длинные волосы красиво развевались на ветру, которого не было, а длинное платье мягко струилось по полу. Огонь в камине резко полыхнул, начав гореть в несколько раз сильнее. Поттер бросил короткий взгляд на пламя, а после вновь посмотрел на Духа, явившегося ему этой ночью.       — Кто Вы? — спросил парень, глядя, как женщина медленно приближается.       Каблуки на её туфлях стучали по каменной поверхности пола, а на запястьях были сомкнуты две тоненькие цепочки, которые волочились за ней следом.       — Разве ты не узнаёшь меня? — мягко, с лёгкой улыбкой спросила женщина, садясь в кресло перед изумлённым юношей.       Гарри присмотрелся: рыжие волосы сейчас были почти полностью обесцвечены, глаза тоже, но черты лица явно указывали ему на ту, кем была эта женщина при жизни. Лили Эванс.       — Мама? — Поттер не мог поверить, что это не сон, хотя это его и не особо волновало.       Лили улыбнулась и мягко кивнула головой. Гарри был растерян, если не шокирован. Он прекрасно знал, что призракам не дано расхаживать по земле, когда и как угодно, но сейчас умершая много лет назад мать сидела перед ним. Даже для мира магии это было странно. Хотя, не более странно, чем говорить на языке змей.       — Да, солнышко моё, я пришла, чтобы помочь тебе, — Лили улыбнулась, немного наклонившись к сыну, отчего цепи на её руках звякнули.       Внутри у юноши бушевало море эмоций, начиная радостью и заканчивая недоумением. Он счастлив был встретить свою мать, ту, которую даже не помнил, но ничто и никогда не могло вернуть мёртвых к жизни, не могло даровать им второго шанса, нового шанса. Ничто и никогда. Это он запомнил навсегда.       — Помочь мне в чём? Ты же мертва, как и отец, как крёстный. Чем ты можешь помочь мне? — Гарри чувствовал, что в нём нарастает паника и отчаянье.       Лили печально кивнула, но улыбка на её лице продолжала мягко светиться, словно была приклеена к её губам. Видеть своего сына, и не иметь возможности обнять его было для неё мукой, но женщина понимала: времени у неё немного.       — Ты прав, Гарри, я мертва, и ничто в мире не способно вернуть мёртвых к жизни. Но даже те, кто попал в мир иной, могут принести совет в этот мир. Принести его тем, кого любят. То тепло, что живёт в тебе, позволило мне явиться сюда сегодня, чтобы указать путь, который ты должен пройти, — произнесла Лили, встряхнув волосами, которые мгновенно всколыхнулись.       Гарри вздохнул и опустил глаза в пол. Что-то подсказывало ему, что не стоит задавать лишних вопросов, хотя знать хотелось очень и очень много. Мысли метались в голове и путались в смешной клубок нитей, который было крайне непросто распутать.       — Я слушаю тебя, — произнёс юноша, стараясь собраться.       Женщина прикрыла глаза и кивнула. Она безмерно гордилась своим сыном. Он вырос красивым, умным, сильным, смелым и благородным юношей, для которого жизнь других значит гораздо больше, чем собственная. О таком ребёнке можно только мечтать.       — Ты даришь людям всего себя, отдаёшь тепло своей души, а сам постепенно гаснешь, замыкаешься в себе и холодеешь. Ни один огонь мира не способен растопить тот лёд, что сковал тебя изнутри, но где-то там тлеет ещё огонёк. Огонёк любви. Благодаря ему я сегодня здесь. Запомни, Гарри, тебя посетят ещё три Духа. Первый придёт завтра в час ночи, второй — на следующие сутки в это же время, а третий явится к тебе на третью ночь в полночь, с последним ударом часов. Будь внимателен, ведь этот путь ты пройдёшь с тем, кто может растопить тот лёд, и поможет тебе снова загореться, — Лили улыбнулась сыну, сдерживая порыв погладить его по торчащим смоляным волосам, таким же, как у её любимого мужа.       Гарри недоумённо хлопал глазами, пытаясь припомнить, не пил ли он чего-то не того за ужином, а может, он просто уснул, и теперь ему снится такой странный сон.       — Я ничего не понимаю, — сказал, наконец, юноша, поднимаясь и начиная расхаживать туда-сюда.       Женщина печально взглянула в окно и снова вернула свой взор к сыну.       — Ты всё поймёшь, дорогой. Я это точно знаю. Главное, будь внимателен. Тебе откроется жизнь другого человека, и это не шутки. Вам предстоит многое изменить за это Рождество, — Лили поднялась и встала перед сыном, звякнув цепочками на своих руках.       Гарри перевёл на них взгляд и вздохнул. Почему только все неприятности сыплются на него?       — Что это за цепочки? — перевёл тему юноша, ему необходимо было немного времени, чтобы прийти в себя.       Женщина взглянула на свои руки.       — Это знак того, что я принадлежу не к этому миру. Гарри, моё время на исходе. Я прошу тебя, не повторяй ошибок своих чистокровных предков, следуй своему сердцу, и оно обязательно укажет тебе верный путь, — наставительно произнесла мать, ведя рукой над его головой.       Поттер взглянул в окно, за которым разыгралась настоящая непогода. Это Рождество казалось ему жутким, в эту минуту оно совсем не вызывало в нём радостного ожидания, скорее, мороз по коже и леденящий ужас. Привидения, Духи и какие-то пути. Он не понимал, что творится вокруг него, и впервые не представлял, чего от него ждут. Раньше, до этого дня, всё было понятным: он просто должен быть идеалом для всего мира. Но сейчас его просят идти за сердцем, которое отчаянно манит в глубины замка, в самое логово змей, в подземелья Слизерина, потому что где-то там скрыт человек, рядом с которым тепло. Единственный, с которым тепло. Но это не идеально, скорее, даже наоборот.       — От меня ждут правильных поступков, а моё сердце там, куда солнцу путь заказан, — горько произнёс юноша, вглядываясь в снежную бурю.       Почему-то сейчас, в этой метели, он видел образ Драко Малфоя: белые волосы, сталь глаз, жёсткую линию губ и правильные, тонкие, аристократичные черты лица. Лили улыбнулась, невесомо коснувшись плеч своего единственного ребёнка. Она подарила ему чувство любви. Пусть он не помнит, эта любовь живёт глубоко внутри него, охраняя и оберегая от всех ненастий.       — Ты давно раздал все долги, солнышко моё, а теперь начинается твой собственный путь, который ты должен избрать сам. Я лишь предлагаю тебе возможность выбора, и считаю, что ты поступишь именно так, как велит тебе сердце, потому что и я, и твой отец, и Сириус — мы все гордимся тобой. Ты тот, кто стал венцом нашей жизни, — она мягко гладила его плечи, но парень, разумеется, этого не чувствовал, только видел в отражении окна.       Сердце сжималось от того, что он не в состоянии почувствовать тепло рук своей матери, не может обнять её, уткнувшись носом в мягкие волосы, которые наверняка пахнут весной, солнцем и свежей травой. Он почему-то был в этом убеждён.       — Ты не жалеешь, что не отдала тогда меня Волан-де-Морту? — спросил юноша, отводя глаза в сторону.       — Конечно, нет. Я бы сделала это снова, если бы пришлось, потому что я очень сильно люблю тебя, моё дитя, мой самый любимый ребёнок. В этом мире для меня нет никого важнее, чем ты, Гарри, поэтому не печалься о том, чего нельзя изменить, — она отошла от сына и склонила голову к плечу, когда он обернулся.       Сколько лет он мечтал услышать эти слова, сколько лет подряд представлял возможные варианты ответа, но только сейчас в полной мере осознал, как же сильно всё это время ему не хватало мамы. Её тепла и улыбки, её нежности и доброты, того света, что могла подарить только её любовь и забота.       — Я люблю тебя, мамочка, — тихо, почти шёпотом, произнёс парень, и слёзы заструились по его лицу.       Он плакал, тихо опускаясь на пол, глядя, как его мать с лёгкой улыбкой растворяется в воздухе, тает, словно солнечное марево под тучами.       — Прощай, сынок. Я так тебя люблю, — последние её слова долетели до его слуха тогда, когда в гостиной не осталось и напоминания о пребывании здесь Лили Эванс.       Гарри откинул голову, упираясь макушкой в стену, чувствуя телом весь холод каменной кладки, и посмотрел в потолок. Потерял. Снова. Это было такое короткое свидание, что хотелось кричать, но вместо этого юноша лишь осторожно, держась за стенку, поднялся на ноги и побрёл в свою комнату. Оказавшись в кровати, он сразу же заснул, не замечая, что по лицу всё ещё скользят солёные дорожки печали и грусти. По крайней мере, в этот раз он успел сказать ей, что любит, и попрощался.