Фиалковые глазки

Япония с удручённым видом вошёл в зал совещаний. Едва лишь он появился, все разговоры стихли. - Кику! Наконец-то! Первым к нему бросился Италия. По привычке обняв старого друга, он потянул его за собой. - Венециано… - слабо отозвался брюнет, позволив усадить себя на стул. Остальные страны тут же окружили его. - Ну что? – спросил Германия. – Ты использовал свою попытку? Азиат потеряно кивнул. - Да. И скажу сразу, Россия меня отверг. Страны в большинстве своём выдохнули с облегчением. - Ты выяснил, как он теперь относится к Англии? - Нет, – ответил Япония. – Но, судя по всему, особо сильных чувств он ни к кому не испытывает. Однако, я не уверен. - Как всё туманно… - выдохнул Франция. – Мы до сих пор не выяснили, подействовало ли зелье. Германия хмыкнул: - Единственный, на кого это дурацкое зелье подействовало – это Америка, который связал теперь Англию по рукам и ногам и не отпускает от себя ни на шаг. - И поделом… - заметил Италия. Страны синхронно кивнули. Присев за стол, Людвиг достал из своей папки лист бумаги. Это был их рукописный документ, своего рода договор, по которому каждый из стран имел право попытать счастье с Россией. Подписанный всеми участниками, он, разумеется, не имел юридической силы, но был каким-никаким гарантом того, что войны из-за Брагинского не начнётся. - Итак, что мы имеем… - государства тут же собрались вокруг немца плотным кольцом. – Среди использовавших свой шанс – я, Америка, Англия, Франция… - Что? – возмутился Бонфуа. – Но я ведь не использовал свой шанс! - Тебя видели с цветами рядом с Брагинским, - Германия не смог сдержать саркастичной ухмылки. - Да там и попытки не было! - Ты свой шанс упустил. - Но… - И не спорь! – осадил француза Людвиг, после чего продолжил: - Идём дальше… Итак, Франция, Беларусь, Нидерланды, Бельгия, Италия, Турция, Грузия, Япония… Кто ещё? - Финляндия, Дания, Швеция и Норвегия, – подсказал Венециано. - Эстония, Литва и Латвия… - стыдливо вставил Эдуард. - И Канада, - послышался тихий шёпот непонятно откуда. – Правда, Россия так и не заметил, что я ему признался… Германия откашлялся. Это ж сколько признаний услышал бедный Брагинский за три неполных дня? Его, небось, уже тошнит… И с чего это страны, всегда, казалось бы, боявшиеся Россию, вдруг осмелели и начали столь активно в любви признаваться? Да уж, они явно перегнули палку. К слову, было ещё много тех, кто не использовал пока свою попытку. Например, Испания. Но Людвиг стал понимать, что все эти действия - уже полнейшее свинство по отношению к Брагинскому. Русский прекрасно дал понять всем своим ухажерам, что все эти ухаживания ему и нафиг не нужны. Так может стоит оборвать этот порочный круг и оставить Россию в покое? Устроившийся рядом с Людвигом Франциск вдруг стал каким-то прямо пугающе задумчивым. - Интересно… - протянул он. – Почему Эван отвергает каждого из нас? В самом деле, мы ведь едва не начали войну, а он даже не заметил. Каждый из нас так и пялился на него во время каждого совещания, но он так же остался слеп к этому. - Он не верил, когда ему говорили о любви… - осознал Германия. – Не верил в то, что его любят. - Оно и ясно, мы ведь сделали всё для того, чтобы он свято верил, будто его весь мир ненавидит. - Понятно, почему он не верит. Страны резко обернулись в сторону осмелевшего Италии, отчего тот покраснел и затрясся, аки осиновый лист. Однако все прекрасно понимали, что так оно и есть. Раньше надо было думать и действовать, а сейчас уже поздно. Ведь что ни говори, а Россия – он ведь один такой в своём роде, уникальный и неповторимый, таинственный и непознанный, и бла-бла-бла в том же духе. Его так просто не возьмёшь. Его и не просто невозможно взять. Было дело, пытались, воевали, нападали, много чего делали, а Россию получить никто так и не смог. Такая вот жестокая ирония судьбы. - Чтобы вы не говорили, - заметила сидевшая до этого совершенно тихо Бельгия. - А Иван очень добрый и отзывчивый. Он ведь такой чуткий и ранимый, уверена, у кого-нибудь из нас точно есть шанс. Согласиться с ней или не согласиться никто не успел. Дверь вновь отворилась, и в зал неспешно вошла Беларусь. Страны тут же напряглись. Ведь в последний раз, когда они видели Арловскую, девушка порывалась убить Англию. Мало ли… Однако та не была настроена враждебно. Напротив, её потерянное выражение лица внушало одну только жалость. - Есть новость, – объявила она. Первым из оцепенения вышел Германия. - Что такое? - Мне звонила Украина. Она говорила с Ванечкой. - И что? Наташа всхлипнула. - Он, оказывается, давно уже влюблён в кого-то. И для него это серьёзно. Наступила тишина. Зловещая такая, угнетающая. - А в кого? – неожиданно спросил не в меру осмелевший Венециано. - Неизвестно. Но он решил немедленно признаться тому, кого любит. Возможно, что уже сегодня. Стоявший дальше всех к стене Норвегия невесело усмехнулся. - Сдаётся мне, этот счастливчик не кто-то из нас. Все остальные не смогли и звука проронить. Осознание того, что они вот так бездарно опоздали и упустили Россию заставило лишиться дара речи. Хоть это и было в какой-то мере больно, но Германия быстро взял себя в руки. Брагинский любит кого-то. У него есть сердце, которое испытывает к кому-то нежность. Возможно, оно и к лучшему… Россия несколько нерешительно переступил порог собственного дома и прислушался. Со стороны кухни доносилась какая-то очень знакомая песня. Должно быть, Гилберт включил радио. Это была их общая привычка ещё с советских времён. Сделав глубокий вздох, Иван направился в гостиную. Нужно было привести мысли в порядок. Возможно, стоило прикинуть в уме какую-нибудь речь или типа того, но Брагинский знал наверняка, что сразу же её забудет в самый ответственный момент. - Ванька! Гилберт появился неожиданно. Россия невольно вздрогнул всем телом. Должно быть, он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как тот пришёл. - Гил… Напугал, блин. - Ты чего это? – удивился альбинос. – Дёрганный весь, нервный… Что-то случилось? - Нет, ничего. Как и следовало ожидать, Байльшмидт не поверил. Брагинский и моргнуть не успел, как тот оказался верхом на нём. - А ну признавайся, что случилось! – потребовал Гилберт, усевшись на своего товарища. - Ничего… - несколько удивлённо повторил Иван, не спеша, однако, скидывать с себя странного наездника. - Япония тебе что-то сделал? - Нет. - Кто тогда? Брагинский заулыбался в привычной для него манере. Как же всё-таки приятно, когда о тебе беспокоятся. - Гил, угомонись, – спокойно сказал он. – Никто мне ничего не сделал и сделать не посмеет. Ты же знаешь. - Знаю, – кивнул Байльшмидт. – А ещё я знаю этих уродов, которые просто охоту на тебя открыли. - Да перестань ты уже… - Вань, я это… - Калининград несколько пристыжено опустил взгляд. – Сказать тебе должен… Брагинский напрягся. - Что? - Видишь ли, я… - уткнувшись лицом в шею Россию, он продолжил тихим и проникновенным шепотом. – Ты должен знать. Я больше не могу носить это в себе. Помнишь начало девяностых, когда наш любимый дом развалился? Помнишь, как ты спросил меня, почему я не уехал жить к брату? Почему я не ушёл, как ушли все остальные? У Вани аж волосы на всём теле дыбом встали. - Помню… - выдохнул он. - Я промолчал. Чёрт возьми, мне стоило сказать тебе ещё тогда… - Что сказать? Россия уже дышал с трудом, не зная, каким будет ответ. - Я знаю, ты в последнее время много раз уже это слышал, но прошу, поверь мне… Ванечка, миленький мой… Я люблю тебя. Услышав ответ, Брагинский замер. - Что?! – воскликнул он, переварив услышанное. – Что ты сейчас сказал? Байльшмидт резко выпрямил спину. - Вот блин, неужели я всё испортил? – спросил он сам себя. – Язык мой - враг мой, чёрт возьми. - Гил. Ты что сейчас сказал? Альбинос окончательно разнервничался. - Ничего! Забудь! Давай притворимся, что ты ничего не слышал! - Ты сказал, что любишь меня? - Сдуру ляпнул… - Это правда? Немного успокоившись, Калининград позволил себе посмотреть в глаза Брагинского. - Конечно, правда. - Гил, миленький мой… - с невероятной нежностью протянул Иван. – Что же ты столько времени молчал? - Я боялся, – честно признался пруссак, чувствуя как щёки покрываются предательским румянцем. – Извини, но я так больше не могу. Ты мне очень дорог, ты нужен мне, как воздух… Но я тебя ещё нестерпимо сильно хочу! И, чёрт возьми, у меня больше нет сил терпеть! Калининград был уверен в том, что теперь-то его точно прибьют. Узнав о его похотливых и грязных желаниях, Россия сделает всё на свете, лишь бы отгородить себя от подобного извращенца. Однако убивать его или хотя бы отталкивать от себя русский отчего-то не спешил. - Вот значит как… И тут Гилберт решил, что если и уходить из жизни России, то с музыкой. - Скажи, Ваня, я дорог тебе? Ты ведь верил мне столько лет, жизнь свою мне доверял. Если это доверие не совсем ещё пропало, прошу тебя… Договорить он не успел. Брагинский резко скинул его себя, так что не успев и пикнуть, альбинос оказался вжатым в мягкую обивку дивана внушительным весом своего возлюбленного. - Дурачок, - засмеялся Иван. – Какой же ты у меня дурачок… - Эээ? – шокировано выдал в ответ прусс, не понимая, что происходит. - Я тут сижу и мучаюсь, не зная, как мне признаться, а ты вот так странно меня опередил, – объяснил Россия. – Миленький мой, я ведь тоже тебя люблю. И всегда любил. Вот так вот… Он улыбался. Его невероятные фиалковые глазки сияли, словно пара драгоценных камней, и Гилберт с диким смущением осознал, что ему сейчас сказали правду. Любит? Любит, чёрт возьми! Его Ванечка тоже любит… - И ты… Мне доверяешь? – осторожно спросил он для того, чтобы раз и навсегда уяснить последнюю деталь. - Как самому себе. Иван наклонился и уверенно поцеловал Гилберта в губы. Слишком уверенно для того, кто столько времени шарахался от своих поклонников и прослыл заядлым гомофобом. Калининград растёкся под ним лужицей и совершенно перестал что-либо соображать. - А ведь я это… - пробормотал он сквозь поцелуй. – Это ведь я… - Что ты? – нежно поинтересовался русский. - Ну, это ведь я… вхожу в состав России. Понимаешь? Как видно, Брагинский не понял, о чём речь. Вспомнив о том, что его очень любят, а стало быть, убивать не будут, Байльшмидт осмелел и тут же объяснил: - Это ведь я ВХОЖУ в Россию. Понимаешь? Русский снова засмеялся. - Ах ты грязный, испорченный мальчишка… - отсмеявшись, он сказал. - А я и не против. Продолжай входить… Подумать только, он позволил это сделать! Чуть позже они уже валялись на полу. Брагинский лежал с широко разведёнными ногами, меж которых устроился его любовник. Гилберт целовал своего возлюбленного в лицо, шею, грудь… всюду, куда только мог дотянуться. От того места, где соединялись их тела, исходило невероятное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Калининград то и дело опускал взгляд, чтобы вновь увидеть, как его давно уже ставший каменно-твёрдым член входит в горячее нутро его обожаемого Ванечки. Этого гордого и сильного славянина, что отдался ему сам, добровольно. Отдался потому, что действительно любит. На глазах Гилберта стояли слезы радости. Он испытывал невероятный, не сравнимый ни с чем в мире восторг от осознания того, что стал для России тем, кем никто никогда не был. А от мысли о том, каково то доверие, что он ему оказал, крышу срывало окончательно. - Люблю… - то и дело шептал Байльшмидт в губы своего возлюбленного. – Мой Ванечка… Любимый мой, единственный… Тот нежно улыбался ему, вторя в ответ, что тоже любит. А что ещё нужно для счастья? Пусть только посмеет кто-нибудь покуситься на его, Великого Гилберта Байльшмидта, Россию! Уж теперь-то он точно ЕГО Россия. И всякий, будь то европеец или азиат, получит в репу, если только посмотрит не так. Ведь отныне и навсегда эти очаровательные фиалковые глазки будут смотреть с любовью только на него. Ну а Гилберт с удовольствием продолжит и дальше входить в состав России, и периодически входить в самого Россию… Кхем… О чём это я?... В общем, жили они долго и счастливо)))