Чай.

Каждый вечер, приходя с работы, Францис заходит к себе в квартиру, привычно приветствуя кота Шарля, названного в честь Монтескье, проходит в спальню, на ходу снимая хрустко-синий пиджак, открывает окно, некоторое время смотрит на стремительно темнеющее небо, потом вниз, на беспорядочно перемещающиеся огни машин. Насмотревшись, лениво спускается по пожарной лестнице вниз на один пролет. Легко преодолев сопротивление старого, а потому скрипящего, окна, он оказывается внутри точно такой же квартиры, как и его собственная, с точки зрения планировки. Но совершенно другой на каком-то ином уровне, все здесь, от мебели до едва заметных запахов – отличается от привычного ему так разительно, что некоторое время он стоит оглушенный. Когда глаза привыкают к темноте, а голова к восприятию совершенно противоположного ему мира, Францис осматривает помещение так, будто делает это впервые. Спальня хранит следы своего хозяина. Вот тот надел носки, но один из них оказался дырявым, и потому они отброшены в дальний угол. На постели недочитанная книга, лежит раскрытой, обложкой вверх. Он не уверен, что правильно разглядел в темноте, но кажется это “Байрон”. Романтика… Будильник на полу, а не на прикроватном столике – значит, скорее всего сосед проспал, мелькает в голове мысль, пока он ставит механизм на место. Францис идет по следам хозяина квартиры будто сыщик, составляя картину утра по оставленным “уликам”. В гостиной еще темнее, чем было в спальне, из-за плотно задвинутых штор – наверняка у него болела голова. Кухня встречает его поразительной пустотой и беспорядком, как ни парадоксально подобное сочетание. Как он уже успел подметить, сосед весь состоял из этих противоречий, будто объединяя в себе все возможные несочитающиеся вещи. Нет, он догадывался по разнообразным коробкам для еды на вынос, что жилец не умел готовить, и питался исключительно едой из небольших ресторанчиков, щедро разбросанных по всему их району. Но чтобы в хлебнице не было даже багета?! Извращение. Также Францис никогда не понимал этой любви к джему, в котором сегодня был испачкан стол – наверняка банка опрокинулась, пока вечно спешащий куда-то сосед, (как тот самый кролик из сказки, право слово), пытался одновременно налить себе чаю и намазать джемом тост. Францис слегка улыбается, представляя себе эту картину, пока вытирает столешницу от сладких следов неуклюжести. Недоеденный завтрак сначала отправляется в рот, а затем в мусорное ведро, экая гадость. Францис собирается заварить чай, но не находит нужной коробки на привычном месте. Странно. Пока он ищет глазами банку, размышляет о том, что вся квартира пахнет чем-то немного терпким, горчащим у основания языка. Но здесь, на кухне, запах особенно силен. Францис запоздало понимает, что это пахнет чай, когда открывает шкафчик и обнаруживает с десяток различных банок, выстроившихся стройным рядом. Он немного жалеет, что не сам догадался о происхождении запаха. На самом деле эти банки могут многое сказать о своем хозяине, но ему не хочется спрашивать их об этом. Ему хочется понять все самостоятельно, без помощи таких говорящих вещей. Он наугад берет одну из них, и ставит на плиту чайник. Эта дурная привычка – вламываться в чужой дом, убирать творившееся там безобразие и заваривать незнакомцу чай, появилась в его жизни не так давно, каких-то два или два с половиной месяца назад. На самом деле он знает точное число дней, но легкая небрежность придает ему шарма, по его же собственному скромному мнению. Примерно через неделю таких “вечеров со взломом” Францис понимает, что теперь будет слишком тяжело и глупо бросить все на полпути, и потому приходит сюда каждый вечер после работы, чтобы оставить после себя чашку ароматного чая. Он и сам не знает зачем это делает. Знает только, что окна по-прежнему не запираются, а чашки все так же на полке слева. Он знает, что вот-вот подойдет к краю пропасти. Заварка охотно окрашивает воду в свой прозрачно-янтарный цвет. Он и сам не замечает, когда с наслаждением вдыхает уже ставший знакомым запах. Беглый взгляд на часы. Время еще есть. И он наливает теплого травяного янтаря и во вторую чашку. Уютно устроившись за столом он делает осторожный глоток – на пробу. И будто тонет в красном золоте. Так тепло ему не было уже очень и очень давно… Разве что с Жанной из Лотарингии… Францис, погруженный в воспоминания и мечты, не слышит, как чертыхается кто-то за дверью, отыскивая в карманах пальто ключи. Не слышит он и металлического щелчка, издаваемого замком при повороте ключа. Францис слышит уже стук ботинок, шорох верхней одежды, сброшенной на пол. Осознание приходит слишком поздно для того, чтобы бежать. Отставив кружку он готовится к самому худшему, хотя если признаться честно, то он не знает, что будет худшим в подобной ситуации. -Что за… - раздается немного приглушенный голос, будто у его обладателя несильный насморк. - Bonjour – раскатистое на языке, тягучее и сладкое, как тот джем, само срывается с его языка прежде, чем он успевает обдумать свою реплику, беззастенчиво разглядывая человека, для которого он вот уже несколько месяцев заваривает чай. В тот день, когда тот приехал, ему было не до нового жильца. Францис столкнулся с ним в дверях, но разглядел разве что внушительные брови англичанина, если судить по акценту во время громкой и витиеватой ругани направленной в его, Франциса, сторону. Но теперь он видел, что у него зеленые глаза. Ярко, ярко зеленые.