Jeder Tag war ein Fest, und was jetzt?

Человек издает короткий вскрик, прежде, чем Хеди одним коротким движением руки закрывает его рот – губы сминаются, но остаются заметными, искаженные как на картине Дали. Когда-то Генрих с интересом любовался «вырожденческим искусством», но все же отдавал предпочтение классике. Теперь в распоряжении его взгляда – лишь творения Хеди, причудливые, но все же однообразные скульптуры из человеческой плоти. – Я могу делать горгулий, не уступающих нотрдамским, – говорит Хеди. У нее низкий мужской голос, но Генрих узнает в нем прежнюю хрипотцу, – или маски китайского театра. Красота есть во всем, тебе только нужно научиться ее видеть. Генрих не видит. Он изувечен, обезображен, напоминает злую карикатуру на себя прежнего. Хеди говорит, что со временем сможет залечить все раны, если только найдет подходящую плоть, совместимую с его собственной. А пока что Генрих, разрубленный на куски палачами Камарильи, похож на испорченную безумным художником анатомическую куклу или ярмарочного уродца. Он благодарен Хеди за спасение, но порой спрашивает себя: стоило ли пытаться? Она сумела отчасти спасти его ноги и руки, вытянуть кости из обрубков, часть за частью вылепить из осколков новые кости – и все же Генрих почти не может ходить, худые плети, обтянутые тонкой кожей, не выдерживают его веса, подгибаются, он вынужден снова и снова возвращаться к кровавой стене. Одно из лучших творений Хеди, гениальное в своем уродстве: стена охватывает половину подвала дома, в котором та живет. Стена из теплой плоти, пронизанной жилами, по которым течет кровь – где-то ниже, под плотью, прячутся сердца, приводящие кровь в движение, поддерживающие существование стены. Генрих не знает, сколько тел Хеди понадобилось для этого творения, но уверен: немало. Теперь она называет себя доктором Хансом Бекке, у нее даже есть какая-то правдоподобная история о спешном побеге из Германии в тридцатые годы. Генрих вспоминает первую встречу с Хеди, в берлинском кардинальском доме: теперь ему кажется, что Хеди, тогда – некрасивая, худощавая женщина с цепким взглядом и небрежной прической – намекала, что Шабаш не добьется успеха, сотрудничая с национал-социалистами, они ведь хотели выжать из этих смертных слишком много. Интересно, многим ли дом скорби, в котором работает доктор Ханс Бекке, отличается от концентрационных лагерей? Генрих уверен: немногим. Узкие койки, тяжелый запах, отвратительные опыты, прикрываемые благолепными словами. Он не бывал в лагерях ни разу – у Генриха вызывала отвращение мысль о самой возможности пить кровь людей, живущих как скот на бойне в затянувшемся ожидании молотка, в нечистотах и болезнях – но слышал о них достаточно, чтобы вообразить себе все подробности. Лечебницу для душевнобольных он тоже может представить без труда – конечно же это не одно из дорогих частных заведений, куда любят приезжать на отдых поэты и актрисы. Нет, скорее уж ад в ровных белых стенах, за которыми скрываются аппараты электротерапии и ножи для лоботомии. Дом скорби совсем рядом и время от времени Хеди привозит оттуда никому не нужных пациентов, чтобы хоть немного развлечь Генриха. Она заботлива. Или он. Генрих не знает, насколько далеко Хеди зашла в своем превращении в мужчину и кем она была до того, как стала Хеди. Человек бьет руками, как птица – крыльями, но Хеди легкими движениями выворачивает его локти наизнанку, сводит их вместе. Она больше не трогает лицо жертвы, лишь делает его текучим, глинисто-мягким, и когда человек пытается кричать, его челюсть опускается все ниже, и покрасневшие, мокрые от слез щеки начинают вздуваться как у жабы, а выпученные глаза расширяют глазницы все больше и больше, до тех пор, пока, наконец, не вываливаются наружу, чтобы повиснуть на тонких нитях. Картина абсолютного ужаса зачаровывает Генриха, он не может оторвать взгляд от этого зрелища, пусть даже видел подобное не раз. Хеди вдавливает руки человека в его ходящие ходуном ребра, а потом – разжимает пальцы и жертва падает на земляной пол. Генрих смотрит внимательно на то, как безымянный человек, извивается, мыча сквозь раздувающиеся отверстия ноздрей, превращенный в подобие опарыша. – О, Хеди, – только и произносит он. Хеди обещает однажды найти среди пациентов того, чьи кости и плоть идеально срастутся с телом Генриха, не станут отгнивать, угрожая убить его медленной омерзительной отравой трупного яда, с которым не справиться слабому телу. Иногда Генрих верит ей, иногда он впадает в отчаянье и теряет веру, но, так или иначе, он должен оставаться здесь, он погибнет, если перестанет пить кровь из стены, надрывая слабыми пальцами усики выходящих наружу сосудов. – О, моя дорогая Хеди. – Мне нетрудно вернуть себе прежний облик, – говорит она и, прежде, чем Генрих успевает подобрать слова для ответа, впивается ногтями в собственные виски, резко тянет кожу вниз. Жидкие светлые волосы скальпа сползают к груди, а лицо скрывается под тонкой гладкой пленкой кожи, которая плавится как воск, облепляет череп, превращаясь в лицо Хеди. – Пожалуйста, если тебе так нравится больше. Она полуобнажена и Генрих видит лицо доктора Ханса Бекке на ее животе, его веки и губы расслабленно раскрыты, под ними можно разглядеть розоватые гладкие мышцы. – Спасибо, – говорит Генрих, слыша тихий присвист в каждом слове: должно быть, где-то в легких осталась дыра, но он не знает, стоит ли говорить об этом Хеди сейчас, – спасибо тебе. Он – часть Берлина, до неузнаваемости искалеченного войной, изломанного, уничтоженного, он – часть родной земли Хеди, и именно этим ценен для нее, Генрих не позволяет себе обольщаться и думать, что причины могут быть иными. Но цимисхи многое готовы отдать за хотя бы малую часть того, что когда-то было их родиной. Генрих дорог Хеди, как сентиментальным девицам бывает дорог цветок, засушенный в сборнике стихов. – А теперь – ешь, – Хеди с улыбкой поднимает с пола измученного смертного, впившись ногтями в лицо, и подталкивает его горло к губам Генриха, позволяя тому прокусить кожу.