Не переоценивайте себя

      Я снова попал в свой личный карцер, разместившийся прямо в недрах подсознания. Темно и сыро. Всё тело дрожит то ли от этой хладной влаги, то ли от неприятного предчувствия. Но это совершенно неважно. Вокруг витает запах деревянной анемоны и лёгкий, почти неуловимый вкус горькой печали.       Место деструкции и создания. Бесконечный механизм, приводимый в действие владыкой Фобосом. Но, нет, он не будет марать свои холодные руки, а щупальцами страха принудит действовать своих кукол, которых ненавидит.       Сознательно опущены веки, как если бы это я решал, что видеть стоит, а что нет. Игра воспалённого воображения. Неужели я недостаточно страдал? Неужели боль не покроет то, что было тогда? Дымка моей иллюзорной власти рассеивается. Яркий свет. Даже тонкая кожа век не спасает от этого палящего быша. И я снова там, где должен был умереть. Убираю руки, открываю глаза.       Я и толпа солдат стоим в ровную шеренгу. На плечи давит винтовка, ремень от которой уже натёр кожу до мозолей. В лицо светит яркое июньское солнце, от нагнетающего света которого уже начинает тошнить и казаться, что всё это мираж воспаленного мозга.       Командир что-то говорит, но я ничего не слышу или просто не хочу услышать. Начинается. Шеренга преобразовалась в несколько рядов по десять человек. Плечом к плечу идём по сухой земле. От быстрого шага солдат в воздух поднимается пыль, создавая эффект тумана.       Судорожно пытаюсь найти нужного мне человека в этих рядах серых, запуганных лиц. Он выделяется, в его чертах нет страха и сожаления за свою жизнь в этой битве. В конечном счёте, это всего лишь жизнь, одна из миллиардов других.       Он как будто чувствует мой взгляд на себе, слегка повернулся. Глаза цвета синего, бескрайнего моря внимательно посмотрели на меня, а губы изогнулись в самой прекрасной улыбке. Я никогда не видел на лице отца столько тепла, обращённого именно ко мне. Это выражение надолго запало в память. На глаза невольно выступают слёзы, я вытираю их тыльной стороной ладони. С его лица не спала улыбка, лишь только выражение во взгляде поменялось. Поджал губы, слегка качнул головой, тем самым прощаясь.       И снова наступает тьма. Я слышу, как кто-то кричит. И понимаю, что это мой содом.       Я проснулся в холодном поту. Судорожно хватая ртом воздух, прижал руки к груди. Сердце почти вырывается из своей костяной клетки, больно. В такие моменты мне особенно хочется, чтобы кто-нибудь оказался рядом и обнял меня, утешил и сказал, что это всего лишь сон. Но обычно никого подле нет. И почему мне так жизненно необходима рука помощи? Я ничего не могу, я беспомощен, как ребёнок. Ребёнок, который попал в глубокую тёмную яму, из которой самостоятельно ему никак не выбраться. Вдох и выдох. Главное - сохранять спокойствие и рассудительность. Хотя, куда уж там, если хочется заплакать, но даже это не получается. Ведь с некоторых пор я лишился такой возможности.       Уткнувшись лицом в ладони, потёр глаза. Быстро встал с кровати, умылся и оделся.       Если бы я сейчас не встал, то эти мысли окончательно испортили бы мне день. Вышел в пустой коридор, подо мной страдальчески скрипнули доски. Вокруг так зловеще тихо, что становится почти жутко. Может, все ещё спят, и я встрепенулся слишком рано? Но нет.       Громкий крик внизу и звук бьющейся посуды говорят о том, что моя родительница бодрствует и уже успела выместить свою ежедневную порцию негодования на слугах. Оказия начинать утро с позитивных моментов, станет у нас скоро традицией.       Залакированный дубовый стол был аккуратно сервирован. Яркие акценты на белой скатерти в виде пёстрого букета хризантем приятно радовали глаз.       За порицанием молоденькой служанки мать даже не заметила моего появления, вплоть до тех пор, пока я не сел на своё место на другом конце стола.       - Доброе утро, - постарался улыбнуться, украдкой бросив взгляд на принесённую мне свежую газету.       - Доброе утро, милый. Как спалось? – спокойно поприветствовала мама, уже с аппетитом опустошая свою тарелку.       - Не так плохо, как могло бы. А тебе?       - Замечательно, правда, кое-кто всё-таки решил прервать мой мирный сон, да, Мария? - зло процедила она, глядя на служанку, которая, потупившись, отошла подальше от матери.       Решив пропустить мимо ушей мамину глупую, гневную тираду, уткнулся в газету. Все заголовки пестрели радостной новостью о том, что маньяк наконец-то пойман. Моим вниманием завладела статья, к которой прилагалось фото комиссара Фостера.       Газета «Times» сообщает, что дело Лондонского Поприщина успешно раскрыто:       "...С месяц назад на улицы столицы вышел жестокий маньяк, убивавший женщин и юных девушек. Его руки запачканы кровью пяти особ. Детектив, расследовавший и раскрывший это дело, Шерлок Холмс, в прямом смысле, схватил убийцу за руку. И им оказался Родион Фостер, известный комиссар полицейского участка номер 3, бравый кавалерист, участник Восточной войны. Как поведал нам детектив: «Я с самого начала знал, что в этом замешан кто-то из полиции, потому как расследование находилось на начальной стадии продолжительное время, с самого первого убийства ничего не предпринималось. Но только вчера я смог воссоздать всю картину происшествий. Комиссар выслеживал своих жертв около недели и каждый раз приходил в их дома, пока те находились в одиночестве, после чего безжалостно убивал их. Единственное, что удивило меня, - это то, что орудие преступления он всегда держал при себе, даже на время работы в участке. На столе комиссара я заметил досье на не только умерших женщин, но и живых, сгруженные в одну стопку. Решив проверить свои догадки, я отправился в дом одной из этих женщин и застал там Родиона. Остальное Вам известно». Надо заметить, что это не первое удачное дело детектива, который уже успел поразить широкие массы Лондона своими дедуктивными способностями..."       - Джон, мне следует беспокоиться из-за тебя? – искоса посматривая то на меня, то на мой нетронутый завтрак, спросила мама.       - Ты о чём? – спокойно отозвался, нехотя отрывая взгляд от газеты.       - Родной, я знаю, что тебе сейчас непросто. Но не нужно хандрить, всё скоро наладится, я уверена в этом. А пока, может, тебе стоит встретиться с кем-нибудь, развеяться?       - Есть предложения?       - Есть масса альф, которые сочтут тебя... – она откашлялась, судорожно подбирая не обидное слово, - достойным. Дорогой, ты самая уважаемая во всём Лондоне омега, и любой будет рад находиться подле тебя.       Не то чтобы слова матери огорчили меня своей прямотой и задрапированной правдой, но сама ситуация, слышать это от неё, огорчала. И если отбросить все эти замаскированные выражения прочь, останется только голая констатация факта. Печального и ядовитого факта: «Джон, ты - герой Афганской войны, одна из немногих, не просто выживших, но ещё и отличившихся своим мужеством омег. Это и есть твоё достоинство! Так пользуйся же этим! Засунь свои принципы подальше и найди себе уже, наконец, альфу. Достойную твоих моральных качеств и заслуг, с которой ты проживёшь долгую и спокойную жизнь, полную семейного счастья».       Что это за идиотизм? Если ты выслужился перед страной, то все будут счастливы быть приближенными к тебе, чтобы кусок царского пирога достался не одному человеку. А вот и нет, этого никогда не будет! Не позволю использовать себя корыстным людям.       - Я не желаю ни с кем встречаться, - сказал я, немного громче и агрессивнее, нежели собирался.       - Как? – изумилась, несколько наигранно всплеснув руками, - Джон, это неправильно.       - Решение всё равно за мной.       - Но я так не могу. Не могу смотреть, как мой сын губит свою жизнь.       - При всём моём уважении, тебе стоит беспокоиться вовсе не обо мне. Кто-то другой нуждается в тебе и твоём внимании куда более остро, - встал из-за стола, слегка склонив голову в поклоне, - Приятного аппетита.       Истинно детский поступок с моей стороны. Вспоминается, как, когда я был совсем ребёнком, убегал от серьёзных разговоров, запираясь в своей комнате. Вроде бы и детство уже давно прошло, а замашки глупого ребёнка остались. Только дверь запирать уже нет нужды.       Мне стыдно за свою несдержанность и, порою, импульсивность в общении с матерью. Я стал замечать за собой резкие, необоснованные выпады в её присутствии. Это неправильно. Но, как бы я себя ни укорял за это, поделать действительно ничего не могу. Наверное, мне стоит переехать в свой старый дом на Флит-стрит.       Если бы не бесконечные уговоры матери - переехать в отчий дом и пожить здесь хотя бы некоторое время, пока не приду в своё обычное состояние душевного равновесия - я никогда бы сюда не вернулся. Тихое течение жизни на Ломборн-стрит всегда угнетало меня. Банкиры, финансисты, биржевые маклеры – должности, названиями которых люди бросались друг в друга, подобно дуэлянтам. Кроме новостей из «бульдожьей» жизни Лондона (простые люди называли их так, из-за мёртвой, деловой хватки), здесь нечем было насытить своё воображения, а тем более ум.       И мне думается, что не найдется другого более подходящего момента, чтобы уехать отсюда. Или это будет слишком грубо с моей стороны?       От размышлений меня оторвал робкий стук в дверь.       - Да?       - Мастер Джон, я могу зайти? – тихо прощебетала служанка.       - Конечно. Что-то случилось? – обычно ко мне никто не заходит.       - Я принесла Ваш завтрак, Вы ведь голодны, - краснея, сказала она, поставив поднос рядом.       - Спасибо, Мария, - благодарно улыбнулся, я действительно проголодался. До чего же милая девушка.       - Сэр, Вам пришло письмо сегодня утром, - достав из кармана своего фартука, она протянула мне конверт желтоватого цвета.       - Можешь идти.       Давненько я не получал писем от кого-то. Уже и забыл, каково это испытывать замирание сердца от глупой интриги и неизвестности. Но лишь только я заприметив имя отправителя, это чувство исчезло: «Шерлок Холмс, Бейкер-стрит, 221б». Мне кажется или Холмса стало действительно слишком много в моей жизни. Фактически всё внимание приковано к нему. Ирония.       Что же, думаю, это может подождать. Если бы случилось что-то серьёзное, то детектив сообщил бы мне об этом при встрече. По причине своего недолгого общения с ним, могу сказать только, что он более деятельный человек, чем созидательный.       В любом случае, это письмо не должно выбить меня из колеи и заставить нервничать, хотя любопытно всё же, что он написал. Отдёрнув себя от мысли, что следует немедля прочесть послание, я принялся за завтрак, не спеша поглощая пресную овсяную кашу, сдобренную каплей мёда. И только когда закончил трапезу, решил прочесть письмо.

От автора: быш - это яркий луч света; содом (в данном контексте) - крик; Поприщин - безумец.