Не переоценивайте себя

      У входа в госпиталь ждал слуга, коего я попросил разыскать меня, в том случае, если перевоз вещей состоится за меньшие сроки. Какая удача, что я предусмотрел это.       - Сэр, вещи уже на Флит-стрит.       - Спасибо, - протянул я, судорожно пытаясь вспомнить имя парня, словно от этого зависела моя жизнь. Что же, это не так и важно, верно? Хотя кого я обманываю, так неудобно получилось, даже имя слуги вспомнить не могу.       - Сэр, может, стоит прислать кого-нибудь из слуг или я сам могу пойти с Вами и помочь…       - Помочь, но с чем? - не понял я.       - Там не убрано.       - Думаю, я в состоянии справиться с лёгким беспорядком, - выдавил я, понимая, что вынести присутствие кого-либо рядом не смогу. На сегодня с меня довольно общения.       В ответ слуга только одарил меня непонимающим взглядом, который был наполнен долей радости и облегчения, ведь ему не придётся проводить время с хмурым хозяином и терпеть его кислую физиономию.       Настроение подъёма и воодушевления сменилось унынием. Упадочным смятением, ожиданием того, что случится что-то неприятное. Ощущение сродни тому, если бы облили холодной водой просто так, без причины. Непонимание.       Сейчас погода не казалась мне такой же прекрасной, как час тому назад. Солнце перестало радовать своим безмятежным сиянием, жестоко слепя глаза притворной яркостью. Ветер, ранее ласкавший лицо своими тёплыми пальцами, ныне брезгливо бил по щекам. Как всё-таки душевное состояние влияет на восприятие, и почему нельзя быть неизменным, хоть и хрупким изразцом.       Может, вся эта задумка с переездом и обследованием является одной большой ошибкой этого дня. Весь день – ошибка, как это печально. Хотя, что сделано, то сделано, и жалеть о чём-то сейчас – глупо. Так что соберись, тряпка, перестань ныть!       Уверенно зашагав навстречу своему уютному домику на Флит-стрит, я пытался предаться приятным размышлениям. Уверен, что со стороны я выглядел более чем странно, ведь повадки военного так просто не искоренить из уже гражданского тела, которое привыкло к гарцовке, гордо вытянутому стану и спокойному, суровому выражению на лице. Что же, кого волнует мнение окружающих? Этот аспект слишком незначителен, чтобы обращать на него внимание. Хотя, признаюсь, иногда мне хотелось бы меньше думать о том, как меня воспринимают в обществе. Будь я чуть более нахальным (или, по крайней мере, будь я альфой) это бы меня так не тревожило.       Два года прошло с тех пор, как я в последний раз появлялся в этом рассаднике воротил печатного дела. За дверьми шестидесяти семи процентов домов скрывались пары любопытных глаз, готовых в любое мгновение узреть подвох в твоих действиях и двусмысленность в словах. А что поделаешь? Лондон велик, ему нужны острые новости, которые даже немощного старика заставят прильнуть к газете, изредка издавая возгласы удивления.       На фоне жилищ этих барракуд мой скромный домик совсем терялся. Не говоря уже о том, что я не нашёл бы его вовсе, если бы не соответствующий адрес на табличке, прикреплённой к обветшалому забору.       И, когда я говорил, что в состоянии справиться с лёгким беспорядком, был уверен, что так оно и окажется. Но это было трудно назвать просто запустением. Дом на Флит-стрит превратился в гниющую помойку, зловонную и омерзительную. Казалось, что семь казней египетских отыгрались на нем. Небольшой коттедж ранее выглядел аккуратно и чисто. Возможно, его можно счесть слишком невзрачным, но это всего лишь обман зрения. Мощённая булыжником тропа вела гостя от самой калитки и до победного конца - сада на заднем дворике. Маленькая сказка, существующая в наших реалиях. Плющ лениво оплетал близлежащие поверхности, нарциссы и розы радовали глаз своей красотой, ромашки - невинностью, крокусы - простотой. Аромат фруктовых деревьев кружил голову сладостью, опьянял и пленял. Невообразимо долгими летними вечерами посидеть на лавочке в этой сказке, наблюдая за тем, как солнце отходит ко сну - удивительное зрелище, ни с чем не сравнимое.       Помнится, перед отъездом на войну, я настоятельно попросил маму присылать сюда хотя бы раз в месяц кого-нибудь, чтобы не допустить подобного исхода, в ответ - согласные кивки. Она, как всегда, не слушала. Хотя я не могу винить её за это. Неудивительно, что мои слова не были услышаны, ведь, когда началась война, мы с отцом одни из первых вызвались добровольцами. У моей матушки автоматически возникли огромные проблемы, ведь она оставалась дома совсем одна, не ведая, что произойдёт с душой любимого мужа и непутёвого сына, а это было невероятно жестоким наказанием для неё… В данный момент мне кажется, что для её впечатлительного сердца полезнее оказалось бы известие о нашей гибели, нежели жизнь в молчании неизведанности, просматривая списки погибших, каждый раз замирая на букве «В». Женщины так нетерпеливы.       А я в растерянности… Но на то, чтобы стоять и оценивать фронт работы, у меня времени нет, я обязан придать этому месту былое очарование. Очарование, которое пленило меня с самого раннего детства, когда я, будучи ещё совсем ещё рыжеволосым мальцом, приходил в гости к своему дедушке, и не было большей радости для меня, чем посидеть в тени его любимого, сандалового дерева и послушать, как он играет на зуммаре. Неловко, его слабые пальцы уже не так уверенно держали инструмент, но наблюдая за моим немым восторгом, он продолжал играть. Играть для меня.       Даже сад погиб. Сухие стебли растений обречённо торчали из земли, словно мертвецы, ожидающие своих похорон. Одно сандаловое дерево, скрюченное и измождённое, продолжало подавать признаки жизни своими зелёными листьями. Яркие лучи солнца, проникая сквозь них, слепили глаза, словно хотели отвлечь. Мне показалась эта картина несколько ироничной и наигранной. Словно кто-то посылал мне скрытые намёки. Мол: «Всё умирает, но ты выжил, как это сандаловое дерево. Поэтому засей свой сад новыми цветами - начни всё заново». Будем же оптимистами, на другую позицию у меня не хватило сил и эмоций.       Поэтому я должен возобновить в памяти хотя бы отдельные фрагменты, связанные с этим местом. Несмотря на то, что суета в ходе генеральных уборок всегда угнетала меня, иного занятия дано не было. Хотя нет, не так. Альтернатива была, но существовала она в весьма незавидном виде. Я мог лечь на пыльное и грязное покрывало на кровати, уставясь в не менее грязное окно, пытаясь что-то разглядеть через мутное стекло. Это являлось бы пыткой для сознания, полусерость окружения вызывала желание уснуть, а этой опрометчивой ошибки допустить я не в силах. Я не хочу засыпать, не хочу вспоминать то, что было ранее. И почему прошлое всё никак не отпустит меня? Я чувствую его цепкие пальцы на своём горле, чувствую, как острый ноготь царапает то место, где должна располагаться артерия.       Взяв себя в руки, я старался не думать о том, как много мне стоит ещё сделать, и как мало я уже совершил. В любом случае, для меня сейчас нагрузка полезнее, чем бездейственная хандра. Кто знает, может, если я сильно вымотаюсь, то буду спать крепче. Вот так и жизнь пройдёт: от кошмара к кошмару. Словно это не жизнь, а один бесконечный сон. Сон длинною в мою вечность, вот только проснуться уже не получится, пока никому не удалось проснуться от вечного видения. Не будем выбиваться из общего косяка форели.       На удивление я управился довольно быстро, уборочные работы заняли приблизительно четыре часа. И когда я закончил, то затопил камин и, сделав себе чай, свалился в любимое кресло деда. Позвоночник ломило от активности его обладателя, сердце устало трепыхалось в груди, а пульс эхом раздавался в висках. Не было сил ни на что, кроме как сидеть и думать.       Отчего-то этот переезд, такой многообещающий, не принёс мне ничего значительного, по крайней мере. Всё та же пустота, только теперь она наполнена тишиной, которая также не несёт блаженного спокойствия. Всё ведь стало только хуже. Я по-прежнему не могу дышать спокойствием.       Неужели я ожидал чего-то другого?       Может, высокая скорость принятых мною решений и приводит к подобным исходам. И куда я так торопился? И неужели голос моего внутреннего монолога наполнен нотками печали и жалости к себе? Нет, что за вздор!       Вырываюсь из своего воображаемого капкана, чувствуя лишь опустошение и полное одиночество. Быть одиноким для меня не являлось такой уж серьёзной проблемой, я так думал, по крайней мере. Хотя, знаете, легко говорить и размышлять об одиночестве, когда рядом есть хоть кто-то, способный одним своим присутствием показать, что жизнь продолжается, что все живут и ты должен следовать их примеру. Люди как наклейки на холодильнике. Это их единственная функция.       Сидя в кресле, обитом бархатом, я чувствовал, что только неживые вещи смогут подарить мне то необходимое тепло. Огонь обнимет тело своими жаркими руками, шепча что-то невнятное своим успокаивающим треском. Чашка чая клеткой сожмёт руки и будет греть их природную холодность. И всё будет выглядеть так, как того захочу именно я, так, как всегда должно было быть. В конечном счёте, бодрствуя поздней ночью, мозг окончательно выбился бы из распорядка своей привычной работы. Я стал замечать сокрытую поэтичность окружения, которую в обычное время приметить было крайне проблематично. Те же частицы пыли, летающие в воздухе в свете восходящего солнца, казались мне чудесными. Они словно танцевали, сбиваясь в небольшие группы, кружились маленькими вихрями и оседали на какой-нибудь поверхности, погибая. Их краткая жизнь являлась всего лишь посредственным, хоть и эффектным, танцем.       Душистый аромат сандалового дерева, что растёт возле окна в гостиной, наполнил бы всю комнату. Причудливыми клешнями, обволакивая каждый сантиметр свободного пространства, заливает углы мрачной комнатушки блеском своего металла. Проникая сквозь относительно твёрдую оболочку наблюдателя, он волнует каждый нерв, искрится, проникает в рассудок, рисуя блестящими нитями оптимистичные узоры. Но они так расплывчивы и неуловимы, что каждый сможет понять их по-своему, исковеркать до неузнаваемости. Ленивые лучи солнца окрасят стену напротив в приятный бежевый цвет, подобный тягучему мёду, разлитому на кухонном столе. Пролетающие мимо птицы оставляют свои крохотные изящные тени на этом полотне. Я как будто попал в знаменитый китайский театр теней. Только вот куклы живые - это единственное отличие.       В такие мгновения горький бергамот в чашке из фаянса обычно обжигает пальцы до боли, до красноты кожи. Возвращение к жизни. Глядя в эти неглубокие недры ароматного напитка, я вспоминаю своё детство янтарного цвета. Полагаю, что мальчишество можно назвать только тогда счастливым, когда в памяти всплывают фрагменты, выполненные в тёплых тонах.       Вспоминаю, глубокий баритон деда, рассказывающего мне сказки на ночь, когда родители уходили на очередной приём какой-то важной персоны, а меня не на кого было оставить. Это случалось довольно часто, и, как они сами утверждали, такие приёмы были для них вынужденной мерой, ибо отказ означал бы проявление невежливости натуры и отсутствия почтения. Это было достаточно забавно. "Если Вы опять уйдёте, то проявите неуважение ко мне!" Теперь я понимаю, что никаких приёмов не было, они просто хотели отдохнуть от своего надоедливого сына, которому жизненно необходимо было все потрогать, узнать, что-то разбить и уничтожить. Теперь я это понимаю.       Они уходили, отдавая меня во власть деда. Если честно, я сперва боялся его сурового вида: хмурого выражения, прищуренных глаз, смотрящих как будто с издёвкой. Но это было очередным заблуждением, коих не сосчитать: так их много. Я сожалею, что не смог провести, из-за своего упрямства, ещё больше времени с тобой. Я был ребёнком... Глупое оправдание.       Было что-то удивительное в этом чуть хрипловатом звучании, успокаивающее. Бес, терзавший моё измождённое детское сознание, отступал при первых же словах из уст старого человека, давая утомлённому мозгу отдых. Ты придумывал для меня удивительные истории про пиратов и разбойников, которые гнались за наживой, чуть реже, за сердцем любимой дамы. А когда ты стал совсем стар, и воображение твоё перестало играть миллионами отблесков серебра, ты читал мне. Про Алису, попавшую в Страну Чудес. Мне никогда не нравилась эта сказка, слишком невероятная даже для детских фантазий. Но, видя, как ты в нетерпении поправляешь свои вечно спадающие с переносицы очки, чтобы проглотить новую строку, я не мог не радоваться твоему невероятно любопытному уму, который, даже будучи старым, не утратил своей пытливости.       А сейчас, когда уже вырос, мне действительно не хватает этих до боли родных сердцу вещей: холодных объятий, твоего голоса… Я скучаю по тебе больше, чем когда-либо. Ведь именно сейчас, когда мой внутренний бес на свободе, он нуждается в своём охотнике. А я, как был бессилен перед кошмарами, так и остался напуганным маленьким мальчиком, только вот слёзы и плач никому не нужен, ведь никто не придёт и не успокоит. Так зачем изводить солёную влагу, может, ещё пригодится.       Чувствую себя тем самым белым кроликом из Страны Чудес, который всё носится со своими часами и куда-то спешит, куда-то опаздывает. Только вместо часов чашка чая - хоть какой-то намёк на индивидуальность и отсутствие плагиата с моей стороны. Хотя, что за глупости?       Мне некуда спешить, мне некуда идти, даже служить уже некому - всё обратилось в прах. Собака осталась без хозяина.       Серая мышь из сотен других подопытных, которым вкалывают губительные жидкости в хрупкие тела. Расширение сосудов сердечной мышцы, я чувствую, как громко бьётся мой механизм, приводя в состояние реактивной работы это, до безобразия ничтожное, мясо.       Маленькая марионетка в руках своего господина выполнит всё, что угодно будет его душе. Нет, не так. У господина же нет души, есть лишь прихоти, желания, страсти. А если бы его Атаман и существовал, то что смогло бы это изменить? Ничего, ровным счётом ничего.       Маленькие мыши всё равно бы гибли во славу своего повелителя. Во славу той замечательной идеи, которую он выразил прекраснейшими витиеватыми выражениями. Звучание обманчиво, хоть и напоминая по мелодичности венецианские романсы, на самом деле является гнусными кознями.       Одиночество никогда не беспокоило меня… Но, в последнее время, я стал так часто это говорить, что вера в правоту собственных слов исчезла. Бессовестный лжец, который даже себе боится признаться в истинности собственной сущности.       Сковывая всё тело, превращая в нелепую безактивную тушу, моё сознание обмануло меня, передавая в колкие лапы безжалостного, усыпляющего монстра.