Не переоценивайте себя

      Резкая боль сковывает тело, нечем дышать, словно чьи-то руки смыкаются на горле. Разлепляю глаза, передо мной никого нет. Уже стало нормальным ложиться и просыпаться в страхе. Лёгкий холодок бежит по спине, заставляя поёжиться. Вдохи-выдохи не приносят успокоения. Биение механизма начинает походить на звуки падения дроби, бесконечный процесс.       В одно мгновение мне кажется, что сейчас сердце переусердствует: ломая клапаны, разрушая сосуды, тем самым разрешая крови выйти за пределы стенок.       Мерное тиканье вырывает из царства прострации. Часы показывают семь утра. Встав с кровати, я направился в душевую, чтобы смыть с себя остатки омерзительного видения.       - Всё это лишь сон, не бери в голову, - настойчиво убеждаю себя, стирая с лица это неприятное ощущение, прикосновения Тени. Ледяная вода окончательно приводит в чувства.       - Ты уверен, детка? – хохотнул кто-то за спиной. Сердце сжалось от страха, а тело онемело. Дыхание вновь перехватило. Медленно оборачиваюсь, попутно стараясь взять себя в руки. О, Боже, чтобы только никого не было. Как маленький ребёнок, я, с одной стороны, до судорог боялся увидеть подтверждение своего безумия, с другой же – интерес брал верх над менее разумной частью подсознания. Но никого здесь нет, пустая душевая была тому подтверждением. Кисло усмехнулся, всё-таки я обычная истеричка, любящая преувеличивать.       Как я не старался выкинуть эту утреннюю глупость из головы, ничего не получилось. Время невыносимо медленно давило на нервы, заставляя буквально считать секунды. Как эти безумцы, которые, заходя в помещение, первым делом пересчитывают количество ступенек лестницы, ибо ничего более важного в мире не существует; я пытался схватить хотя бы одну крупицу времени, подчинить её своей воли. Но тихий голос вновь и вновь раздавался в голове, подобно урагану, проносящемуся по Центральной равнине. Замкнутый круг, к тому же и порочен.       Тогда я подумал, что долгая прогулка на свежем воздухе пойдёт только на пользу. Быть может, дурные мысли испарятся из головы, сменяясь лёгкой усталостью и забытьем. Как же хочется вымотаться настолько, чтобы рухнуть бревном. На войне мы не забивали себе голову тем, как бы покрепче заснуть, куда важнее было проснуться. Что же, если так продолжится, я буду рад в один момент просто не очнуться.       Серость возвращается. Заволакивая всё небо своими невыразительными тучами, предвещающими скорые дожди.       Громкий раскат грома, подобный урчанию в желудке огромного, голодного кота. В таком случае, не дадим обычному голоду испортить нам день.       Нескончаемая толпа людей поглотила и меня, стоило только выйти из своей крохотной крепости. Они жужжали, подобно пчёлам в улье: то затихая, то с новой звуковой силой парализуя рассудок. Как же я не люблю шум, он давит на расшатанные нервы, заставляет нервничать, хотеть укрыться от этой бомбёжки ненужной и пустой информацией в какой-нибудь землянке. Чувство сродни тому, если бы в виски забивали гвозди.       Стоя на обочине, сейчас единственным желанием было проиграть этому, кажется, бесконечному потоку из шумящих автомобилей и ржущих лошадей. Хотелось стать частью всего этого шума. Броситься под колёса. Я представляю, как сломается моё тело, медленно. Смерть наступит, конечно, не сразу, ведь на всё требуется своя порция времени. Сперва сломаются спинные позвонки, а потом и грудная клетка. Звук, сродни хрусту свежеиспечённого хлеба, только чуть громче. На мои непроизвольные крики сбегутся люди, а владелец транспорта, я надеюсь, скроется с места давки, ибо слушать его извинения не будет никакого желания. Глаза постепенно станут холодным зеркалом. Зеркалом, искривляющим полёты диких птиц.       И когда я успел опуститься до такого уровня ничтожности? Моделирую собственную смерть – позор. Но даже осознание этого не может заставить прекратить сердце радостно биться, как если бы последние вдыхания кислорода могли что-то изменить в этой нескончаемой повседневности.       Слоняться по городу без какой-либо цели – занятие не из приятных. По крайней мере, для меня. Слишком утомительно расходовать свои силы на ересь. Но выбора не было… Я не хотел оставаться дома, в четырёх душных стенах. Наедине с самим собой невыносимо, мой внутренний голос медленно сводит с ума. Шепчет что-то невнятное. Не удивлюсь, если через пару месяцев меня заберут в психбольницу. И тогда уже не будет для меня большего счастье, чем посидеть с подобным психом на лавочке, играть в шахматы и хлестать кефир. Незавидное будущее, которое может произойти, если так и не смогу адаптироваться. Может, мне уже пора переехать в мягкое, жёлтое здание?       С тех пор, как я вернулся со Среднего Востока, мало что изменилось. Всё та же боль... Всепоглощающая. Со мной отправили сержанта, чтобы он проводил меня домой: он тоже жил в Лондоне и мог помочь мне с передвижением, ведь самостоятельно я практически ничего не мог.       Дорога заняла два дня, кажется. Звуки поезда: бесконечный гул, стук колёс о рельсы, сигнальные гудки и после высадки раздавались эхом в голове. Мы останавливались в Суррее, Уилтшире, Кенте, и ещё нескольких городах, расположенных близ Лондона. То время казалось мне вечностью, уставясь в окно, наблюдал за быстро сменяющими друг друга остановками. Постепенно поезд пустел, выпуская на волю избитых бойцов, отдавая их в руки любящих родных. Я наблюдал за тем, как солдатов встречают их семьи. Слёзы, застывшие в глазах тех и других, на этот раз были счастливыми.       Ироничной оказалась картина моего схода на перрон. И знаете, кого я увидел? Никого. Ни один из моих родственников не пришёл меня встретить. Сержант (его звали Джеймсом) непонимающе посмотрел на меня, после на пустое пространство впереди. Мы были единственными на платформе семь, на этом проклятом четвёртом пути. А для создания анекдотичной ситуации не хватало только пролетающего мимо перекати-поля.       «Может, они просто не получили извещение о Вашем приезде, капитан» - протянул он, глядя на моё суровое лицо. Я сделал вид, что ни капли не удивлён, что это очередная привычная скука. Но на самом деле, мне хотелось дать волю чувствам, но тот факт, что я не был одним, останавливал. В ответ лишь кротко кивнул, боясь проронить хоть слово дрожащим голосом.       Буквально дотащив меня до дома, сержант откланялся и ушёл по своим делам. Жаль, что я отнял у него такое количество времени. По восторженному выражению на лице можно было понять, что ему уже не терпится уйти. Его уже ждали. Быть может, его ждала возлюбленная или же его семья. В общем, люди, которым было не наплевать.       Лишённый своей живой трости, я кое-как поднялся по лестнице, хватаясь за перила, как утопающий за соломинку. Несколько звонков в дверь, в ответ – опустошающее молчание. Нет даже света в окнах. Присев на холодные ступеньки, чувствовал, как ноет рана от колющей прохлады.       Тогда я впервые закурил. Не от стресса, не от обиды, скорее от скуки. Мне было скучно, невыразимо. А табачная дрянь продолжала забивать лёгкие смрадной горечью. Это был не только первый раз, когда я курил, но и последний. Такая горечь даже мне не по вкусу. Ядовита.       Через несколько часов явилась родительница, принося за пазухой сияния ночных звёзд. Она не была удивлена, ведь то письмо нашло своего получателя. Равнодушное: «Рада тебя видеть, Джон». Хоть имя не забыла, что в тот момент радовало.       Это был самый лучший приём в жизни, спасибо матушке за него. Вовеки не забуду. Надо отметить, что я и не забыл.       По пути в парк, я зашёл в маленькую булочную. Несмотря на то, что был уже полдень и этот магазинчик пользовался у домохозяек спросом, очереди из нетерпеливых покупательниц не было, – какая жалость. Мне хотелось просадить в этом гнезде вкусных мучных изделий хотя бы пятнадцать минут, вместо них я получил всего лишь ничтожные пять. Неравнозначно.       Так или иначе, я покупал этот хлеб вовсе не для себя. Подыскав в парке удобное местечко возле пруда, я присел. Разламывая хлеб на мелкие кусочки, бросал их крылатым почтальонам. Подобно индусским женщинам, они кружились, склоняли головы, прося добавки. Что за коварные птахи?       Птицы являлись лишь поводом, чтобы отвлечься от ходящих туда-сюда влюблённых пар. В этом потоке жизни: красочной, живописной, поэтичной - я выглядел серым, прозаичным пятном. Да, и чувствовал себя также. Видя радость на лицах этих людей, взоры которых были обращены друг к другу, мне становилось действительно неловко. Как будто, знаете, я вмешивался в какую-то сугубо индивидуальную часть их жизни. Исповедальную сторону взаимоотношений.       И помимо невероятного смущения при виде чужого проявления чувств, я испытывал нечто подобное злости. Нечто, закипающее в глубоких недрах груди, изредка доставляющее боль, но более всего, отравляющее мозг своим ядом. Эти не наигранные сцены заставляют меня вспоминать, как я был счастлив в прошлом. И каковым же оказалось на самом деле это счастье. Химера. Это сравнимо лишь с ударом по моему трепетному самолюбию и гордыне.       Желание, ни в чём и никому не уступать в любых аспектах, до добра не доведёт.       Вокруг резвились детишки, их звонкий смех заливал всё пространство парка. Они, гонясь друг за другом, совершенно никого не видели. Ни этих старых ворчунов, которые, кажется, проклинают тебя в мыслях, если посмеешь потревожить их почтенный покой. Ни своих мамочек-наседок, в оба глядящих за состояние коленок неугомонных чад.       - Дядя, а дядя, можно взять хлебушка? – подойдя ко мне, спросил один мальчишка, вылупив свои щенячьи глаза на меня. Светло-зелёный задор трогал сердце своей искренностью. И вот как такому откажешь? Не выдержав, я широко улыбнулся.       - Конечно, бери, - протягивая ему огромную булку, уже довольно сильно общипанную по краям.       Взяв своей крохотной ладошкой горстку хлебного мякиша, мальчик присел рядом со мной и принялся кормить птиц, искоса посматривая на мою резную трость, ручка которой походила на голову ястреба. Не удивительно, что ему понравилось: дети ведь любят животных.       Этот мальчик напоминал меня в детстве. В этих больших глазах было столько необузданного задора и опасного запала. Я ведь тоже был таким когда-то. Эти времена уже стёрлись из моей долговременной памяти, оставляя только слабые отклики прежнего человека. Человека без страхов. Чистое сердце, трезвый взгляд, отзывчивый нрав - всё это принадлежало мне давным-давно.       Надо заметить, мои детские шалости всегда пытались пресечь многочисленными и долговременными порицаниями. Но это никаким образом не останавливало меня. Даже оплеухи и подзатыльники от сурового отца военного, который во всём привык придерживаться дисциплины, не могли меня утихомирить. Внутренне, я прекрасно знал, что мои проказы веселили его ничем не меньше, чем меня самого, но он умело подавлял любые видимые проявления этого, полагая, вероятно, что благовоспитанному ребёнку не стоит давать слабины в поведении.       «Джон, несмотря на то, что ты омега, никогда не забывай, что являешься ещё и мужчиной» - говорил отец, ставя меня в угол после уничтожения очередной блестящей и дорогой матушкиному сердцу безделушки.       Постепенно, вместе с веснушками на щеках, исчезала моя природная раскованность и открытость в общении, сменяясь язвительностью и холодностью. Слова деда о том, что я всегда должен поступать так, как сам считаю необходимым, выгорали под солнцем проходящих лет, стираясь из памяти окончательно. Вся их глубина, затрагивавшая моё сердце в тот момент, исчезла с размытостью общих фраз.       Волей-неволей я стал походить на своего отца, переняв даже жеманные повадки военного, которые никоим образом не вязались с моей природной омежьей сущностью. Недаром говорят, что яблоко от яблони… Но так даже лучше, мягкость никому не нужна. Жестокость и деспотичность обеспечит мне хотя бы самоуважением. С годами, разрастаясь ядовитым плющом, самомнение превратится в предубеждения. Дед, ты бы презрел меня за такие мысли, верно? Ты не хотел бы смотреть на такого Джона… Тебе пришлось бы мне улыбаться через силу, насиловать свою правдивую натуру - врать. Прости меня, прости, за то, что скажу. Но я рад, что ты умер. Рад, что мне не придётся смотреть на твоё разочарование, обращённое ко мне. Готов принять это разочарование от кого угодно, только не от тебя. Прости меня за такие мысли.       Ты умер, дедушка, а вместе с тобой стал испаряться и внук, которого ты когда-то любил. Постепенно прежний Ватсон чах, встреть он себя теперешнего, он, вероятно, сказал бы: «Что ты разлёгся на обочине жизни, как пожёванная калоша? Соберись и борись, детка!» Активный и задорный Ватсон испарился, став никому не нужным. Лишь только маленькая его часть сейчас сидит во мне, изредка выкрикивая свои: «Действуй, Джон» или «Соберись, тряпка». Неужели тот прежний субъект переродился в мою Тень?       - А можно мне ещё взять? – спросил малец, когда его горстка исчезла в пастях голодных пернатых.       - Кристофер, перестань мучить молодого человека, живо ко мне, - раздался звонкий женский голос, затем громкий стук каблучков.       - Но мама…       - Будь хорошим мальчиком. Очень неловко получилось, извините, что побеспокоили Вас, - протянула женщина, отрывая недовольный взгляд от своего сынишки и глядя на меня. Несколько секунд она внимательно рассматривала мою физиономию, после чего выдавила: - А Вы случайно не Джон Ватсон?       - Именно он, мэм, - улыбнулся.       - Никогда не думала, что увижу легендарную омегу и уж тем более заговорю с ней, - восхищённо проговорила женщина.       - Вы делаете поспешные выводы о моей известности.       - Ничуть. Омега на фронте – это нонсенс, выжившая – чудо, а бесстрашная – легенда…       - И всё же Вы заблуждаетесь, - оборвал её восхваляющую тираду.       - Ладно, я, пожалуй, пойду: Кристоферу пора обедать. Было приятно познакомиться, - с долей огорчения выдавила леди, видимо, оскорблённая моей холодностью.       - И мне было приятно, - равнодушно протянул я.       Бесстрашная омега? Вот значит как… Очень печально, если все омеги думают, что я решительный. Не менее печально будет разбивать их представления обо мне вдребезги. Я никогда не хотел такого внимания к своей персоне, такое количество взглядов, обращённых на одного меня – слишком даже для гордеца и себялюбца.       Хорошим солдатом быть легко, проще, чем кажется гражданским. Всего-то и надо, что выполнять приказы командира и согласно кивать. Мои заслуги явно преувеличены, ничего стоящего я не сделал за время службы...       - Вы позволите? – спросил какой-то мужчина, вырывая из властных рук размышлений.       - Конечно, - тихо ответил я, даже не взглянув на него.       Сперва даже не обратил внимания на этого человека. Но признав знакомый профиль и кудрявые волосы под чудаковатой, серой шляпой, я упорно продолжал делать вид, что не узнал детектива. Его присутствия действительно стало слишком много в моей повседневности.       На хлебное пиршество слетелись, кажется, все голуби этого района, оккупировав лавочку в радиусе нескольких метров. Голодны, бедняги. Или же хлеб действительно так хорош? Как бы мне не пришлось покупать ещё одну буханку, хотя это вовсе не проблема.       Моя проблема сидит справа и смотрит вдаль, а я всеми силами стараюсь сконцентрироваться на кормлении голубей, на резких переливах окраса их оперения, на их безграничной свободе. Интересно, каково это быть дикой птицей? Делать то, что захочешь… Лететь туда, куда прикажет сиюминутная прихоть… Не зависеть от обстоятельств, не быть заложником своих страхов…       На несколько тривиальных минут мне действительно удаётся отвлечься от субъекта подле, впасть в глубокие рассуждения, глубина которых является условной и весьма относительной, скорее даже преувеличенной мною же. Всего секунда косого взгляда на моего компаньона и я уже почти смущаюсь, но нет - не дождётся. Глаза цвета крепкого кофе отвечают, на мой взгляд дерзко, как будто бросают вызов, смеясь.       - С Вами всё хорошо? - спросил Холмс, поняв, что я не собираюсь начинать беседу.       - Да. А к чему Вы это спрашивайте? – изумился я.       - Ну, Вы же были в госпитале, вот я и подумал, мало ли вдруг из-за того случая Вы сильно пострадали. Не смог сдержать смех, он такой забавный. Особенно если начинает строить свои импровизированные домики из карт. Детектив удивлённо посмотрел на меня, с долей осуждения. Видать, не любит, когда над ним смеются. Хотя, какому в меру адекватному человеку понравится быть высмеянным? Интересно, я сейчас выгляжу как истеричка?       - Если бы я не был абсолютно уверен в том, что Вы - всего лишь чопорная английская альфа, то мог бы подумать, что кто-то следит за мной, - внутренне «чопорная английская омега» в моём лице улыбнулась.       - Мне не нужно следить, чтобы узнать о ваших занятиях, - устало вздохнул детектив, потирая глаза.       - Так откуда Вы узнали про госпиталь? – не скрывая своего любопытства, спросил я.       - Ваше пальто пропахло формалином, и этот факт говорит о том, что недавно Вы довольно долгое время находились в больнице, - с нотками раздражения констатировал Холмс, словно это было само собой разумеющееся.       - Вот оно что, а я и не чувствую запаха, - улыбнулся.       - Так с Вами всё в порядке? – равнодушно спросил детектив.       - Ничего серьёзного, несколько синяков и царапин.       - Джон, Вы решили проигнорировать моё приглашение? – спросил Холмс нетерпеливо. Ну, наконец-то! А я уже заждался, когда детектив раскроет истинную причину сего допроса. Ему ведь наплевать на моё состояние. Таким как он нет дела до других, лишь только личные мотивы сподвигнут на великодушие: не безучастность.       - А если и так, то Вы опечалены?       - Может быть, немного, - хищно скривился.       - Я был занят, Холмс. Некоторые дела требуют полного участия с моей стороны.       - Уже успели обжиться? – догадался детектив. А он действительно умён. Интересно, а как он узнал о переезде? Может, следы от уборки остались на моей щеке или руке? Очень интересно, чувствую, как голодное любопытство требует корма.       - Самую малость, но дел по-прежнему много.       - И какие впечатления от безграничной свободы? – спросил детектив, наверняка уже зная, что я совру.       - Оу, отличные, - улыбнулся я, стараясь укрыть в тени нотки печали и грусти.       - Всё так плохо?       - Это так заметно? – обречённо спала улыбка, показывая кислое выражение - истинное выражение.       - Да, заметно, - равнодушно сказал Холмс, добавляя погодя: - На сегодня Вы свободны?       - Во сколько приходить? – уловив корни этого вопроса, я не стал тянуть кота за хвост, ведь всё сводится к этому. Не будем же мучить нашего общего хвостатого.       - В семь часов вечера, если Вам будет угодно, - улыбнулся Холмс, довольный моей догадливостью.       - Я приду, - уверенно произнёс я, равнодушно чеканя слова. Итак, занятие на вечер уже есть. Не надо ломать голову над тем, чем же себя занять.       Надеюсь, Вы не разочаруете меня, детектив.