Over The Hills And Far Away

Густой подлесок в неглубоком овраге трещал от тяжёлой поступи чёрного жеребца. Конь медленно, но верно, продирался сквозь плотно сросшиеся кустарники, словно царапины от острых терновых шипов не доставляли ему неудобств. Выбравшись из низины, чёрный всадник спешился и остался ждать, успокаивающе поглаживая конскую шею и вглядываясь в размытый туманом просвет между деревьями. Сумерки почти слились с ночью. Тишину, оставшуюся после умолкших дневных птиц, наполнило звонкое стрекотание сверчков и редкие переклички сов у западного окончания длинного оврага. Терновник снова затрещал, вскоре по следам первого наверх выехал ещё один всадник, облачённый в такой же плащ с капюшоном — лицо под ним невозможно было рассмотреть. — Дальше пешком. От лошадей много шума, — мужчина, ожидавший на земле, отнял руку от шеи животного. На его ладони заблестела свежая кровь. Вздохнув и задумчиво улыбнувшись, он вытер её о чёрную гриву. — Как скажете, — ответил хрипловатый голос из тени под опущенным капюшоном. Они двинулись вперёд, беззвучно ступая по замшелым камням и прошлогодней листве. Низко стелющийся туман смыкался за ними и ещё долго колыхался, потревоженный полами тяжёлых дорожных плащей. На высокой ветке ухнула сова, с любопытством разглядывая незнакомых путников большими жёлтыми глазами. Тот, что шёл впереди, вдруг остановился и поднял голову. — Ну, здравствуй, — мягко произнёс он и откинул капюшон, распуская длинные рыжие волосы с золотыми украшениями, вплетёнными в тонкие косы. Его можно было бы принять за эльфа, но сова повидала много эльфов и почувствовала разницу. — Извини, но соглядатаи мне здесь не нужны, — протянул он ласково. Его губы лишь дрогнули в улыбке, и, казалось бы, больше ничего не произошло. Только птица, издав протяжный полный страдания крик, рухнула с ветки прямо к ногам мужчины. Покачав головой, будто ему и правда было жаль сову, он перешагнул через пернатое тельце с раскинутыми в стороны крыльями и направился к видневшейся впереди опушке леса. Стволы деревьев расступились, и путники вышли на небольшой луг с похожим на курган холмом в самом центре. Здесь не было ни пней, ни молодой поросли, только душистое разнотравье и нежный аромат ночных фиалок в воздухе, таком головокружительно свежем и прохладном после долгих миль лесной духоты. — Должно быть весной, когда кроны зацветают белым, это место слепит своей нежной красотой, — с притворным восхищением сказал рыжеволосый мужчина, осматриваясь. Не спеша, с грацией короля, он стал подниматься к вершине невысокого холма. Выждав минуту, второй человек последовал за ним, как верный слуга за своим господином — рядом, но достаточно далеко, чтобы не нарушать таинство происходящего. С приходом ночи студёный туман внизу сгустился ещё сильнее, он окружил курган, словно воды призрачного озера, сонно колышущегося от едва ощутимого движения воздуха. Молчаливый слуга остановился поодаль, но его хозяин шёл дальше, пока не обнаружил то, что искал. При свете звёзд и молодой луны мраморная плита на вершине, казалось, сияла сама по себе. Она ещё не успела припасть пылью и листьями, да и надпись, вырезанная в камне, была совсем свежей. Только по бережно возложенной ветке лиловой орхидеи с увядшими цветами становилось ясно, что с её появления здесь прошло уже несколько дней. — «Le melithon anuir», — с печалью произнёс мужчина, глядя на аккуратно выведенные на мраморе слова, и, усмехнувшись, беспардонно заступил на могильную плиту. — До чего же лицемерно признаваться в вечной любви, когда сам же эту любовь и погубил, — носком сапога он отшвырнул цветок прочь и присел, чтобы коснуться надписи затянутой в перчатку ладонью. С нежностью, будто это была и его утрата тоже. — Твоего участия здесь не меньше, Исильмо. — Да, повелитель, — отозвался из-за спины безропотный голос. — Я постараюсь загладить вину перед вами. — Конечно, загладишь, — хохотнул его хозяин. — Не мне же с этим возиться, — он перекинул волосы за плечо и, склонившись ниже, приложил обе ладони к гладкому камню, словно пытался ощутить в нём течение жизни. Но и мрамор, и то, что лежало под ним, было мертвее мёртвого. — Кажется, мы подоспели вовремя, — довольно заключил он и, прикрыв глаза, тихо заговорил. Слуга, до этого изображавший истукана, приблизился на шаг, с любопытством прислушиваясь и силясь разобрать слова. Заклинание на чёрном наречии, однако, лилось словно песня. В этих устах даже грубые угловатые звуки смягчались и завораживали несвойственной им мелодичностью. Глухой стук из-под земли прервал колдуна на полуслове. Он распахнул глаза и широко улыбнулся. Его взгляд блуждал по гладкой поверхности могильной плиты, будто он видел что-то сквозь неё. Он и правда видел: сквозь камень, сквозь плоть и душу. Лишь ясно видеть будущее он всё ещё не мог — его изменчивость и неопределённость много раз вселяли пустые надежды и много раз рушили безупречные планы, напоминая, что всесилие — это иллюзия и самодурство. Самодовольная улыбка сползла с по-эльфийски красивого лица. В янтарных глазах полыхнул опасный огонь, выдавая настоящую суть. Некромант сошёл на землю и взмахом руки отбросил в сторону неподъёмный камень. Податливый мрамор раскололся на две части. Из неглубокой могилы с невыразимым ужасом, застывшим на бледном лице, на него смотрела женщина. Эльфийская женщина. Длинные светлые волосы струились с плеч, почти сливаясь с бело-серебристым платьем. Кожа казалась полупрозрачной, словно время для эльфийки остановилось в последний миг перед тем, как хрупкое тело истлело бы, не оставив и следа в Зримом мире. — Это вы, — несколько минут спустя произнесла она дрожащим голосом, потом вдруг болезненно застонала и зажмурилась, будто мужчина в чёрном плаще источал яркий свет, видимый только ей. — Это я, — протянул он, склонив голову на бок. Ни в голосе, ни во взгляде не осталось и следа прежней весёлости. Ему нравилось творить и изменять, но к большинству плодов своих усилий он быстро охладевал. Эллет потянулась к нему, прося о помощи, а он лишь сомкнул руки за спиной и отступил. — Исильмо, она вся твоя, — произнёс он снисходительно-торжественным тоном, словно преподнёс королевский дар кому-то, кто едва ли этого заслуживал. Слуга приблизился и опустился на колено, чтобы помочь воскресшей выбраться из ямы. Ослабевшие ноги не держали её и она изо всех сил цеплялась за Исильмо, скребя ногтями о нагрудник. Ей нужна была опора, пусть даже такая грубая и пугающая, как он. Жизнь возвращалась, и воспоминания тоже, но сколько же боли и страданий это причиняло… Эллет заплакала. Она плакала с таким надрывом, что вскоре ей перестало хватать воздуха. Янтарные глаза внимательно наблюдали за происходящим со стороны, жадно наслаждаясь тем, как беспокойный дух переходит из Незримого мира в Зримый. Но у таких чудес всегда была цена. И в этот раз цену платила природа, созданная песнью сотворения и наполненная магией. Смерть за жизнь. Увядание за красоту. Колдун опустил взгляд себе под ноги. Зрелище не удивило его и не испугало. Он видел такое и раньше. Благоухающее разнотравье стало чернеть и клониться к земле. Разложение ползло от вершины холма к подножью и дальше, пожирая всё вокруг. С деревьев осыпались листья, и вскоре умолкли последние сверчки. Троицу окружила мёртвая тишина. — Весна здесь уже не наступит. Как жаль, — в голосе, для которого естественной была жестокая насмешка, мелькнула тень искреннего сожаления, но так же быстро оно и испарилось. Некромант глубоко и с чувством вдохнул прохладный лишённый красок воздух и улыбнулся, словно ничего и не случилось. — Возвращаемся домой, — с задумчивым упоением произнёс он и первым стал спускаться с омертвевшего холма, оставив спутников позади.

1050 год Третьей Эпохи