Никто не должен знать

Пальцы женщины, как-то лихорадочно сжимающие сероватый больничный пододеяльник вновь кажутся полупрозрачными, навевая странные мысли. Когда-то за такие же полупрозрачные пальцы, перебирающие восхищенно кисти сувенирного платка он ее полюбил. - Вань, почему так? - голос Марины звучит совсем слабо, будто шелест и Булатов ободряюще сжимает ее руку. - Почему у нас не сложилось? - Не знаю. Жить Марине осталось едва ли больше суток, рак долгое время оставался незамеченным, так что сейчас они видятся действительно в последний раз. Не помогают уже даже наркотики, видно насколько женщину измотала бесконечная боль, даже на улыбку не осталось сил. Марина держится лишь на одном упрямстве, желая перед смертью успеть увидеть Леночку. Дочь сейчас работает вожатой в лагере, ей до последнего не говорили о том, насколько серьезно больна мать. Марина этого не хотела. Булатов не знает, кому сейчас хуже. Ему самому, бессильно наблюдающему за смертью некогда близкого человека, или Геннадию, которому предстоит сейчас сообщить дочери ужасную новость. На самом деле, разделить эти обязанности они, двое взрослых и сильных мужчин, так и не смогли. Бросали жребий. Глупо как-то. И стыдно. - И я не знаю, - каждое слово дается женщине с огромным трудом и болью, будто выталкивается из груди, но просить ее молчать Булатов не станет. Есть вещи, которые невозможно держать в себе, которые НУЖНО высказать хотя бы так, перед смертью. Сомнения, обиды, претензии и жалобы, все это лишний груз, который глупо брать с собой еще и туда. - Не знаю, Ваня. Я помню, что ты меня любил, помню, что я безумно любила себя. Только все это как-то очень быстро кончилось, наверно, даже до появления Леночки. Я потому и хотела ребенка, чтобы спасти отношения. А надо было ради нее самой. - Не надо, Мариша. Ты чудесная мать. И Лена очень тебя любит. Не надо. - Не надо... Знаешь, Вань, вот насколько сейчас обидно. Я же всю жизнь жила по этим "не надо". Ни одной сигареты не выкурила, а все равно рак. От судьбы не уйдешь? - Наверно. Хотя я ведь ухожу каждый раз. Или каждый раз это еще не последний? - Я больше всего боялась тебя пережить. Как мама папу, когда он не вернулся из забоя... Осталась только тень, не человек. Ты ведь и сам все видел. А тут муж даже не шахтер, военный. Эти бесконечные ранения, госпитали, командировки. Ночные звонки. Боже, как я ненавижу ночные звонки. До сих пор. Даже Ленкины подружки к нам никогда не звонят после девяти вечера. Вань, прости меня. - За что? Мариша, тебе больно. Может, все-таки укол? - Нет. Не надо, Ваня. Мне уже не помогает. Ты сам все слышал, метастазы по всему телу. Прости меня. Я сделала не все, что могла. Точнее, не так. Я не сделала того, что должна была. Слишком боялась, слишком жалела о собственной карьере. Хотя ведь все равно не вышло бы. Таланта не хватило. Вань, расскажи Леночке обо всем. Пусть не повторит моих ошибок. - Ты сама все расскажешь. Мариш, Леночку Гена скоро привезет. Маринка, прости меня. Не вини себя одну. Я любил тебя. Я очень люблю Лену. Просто не получилось. Не знаю, почему так. Но мне жаль. Мне очень жаль, родная моя. Помнишь, ты пела Лене колыбельные? - Помню, - на глазах женщины появляются слезы, не хватает сил сдержать их или вытереть, - ты всегда стоял в дверях. Ты верил в меня, в мой голос. Всегда, даже когда я сама не верила. Спасибо тебе. Вань, забери отсюда Лену. К себе, в Петербург. Ей тут плохо будет. - Конечно, заберу. Маришка, я же давно предлагал. Почему ты ее в институт ко мне не отправила? - Не смогла отпустить. Все боялась, что она маленькая. Меня когда-то никто не удерживал, это было обидно. Вань, когда-то ты влюбился в мои руки. Они по-прежнему красивы? - Да. Это бессовестная ложь. Болезнь не пощадила ничего, пальцы слишком тонкие, суставы распухли, ногти расслоились. Но это правда. На эту руку он надел обручальное кольцо, эти руки баюкали его дочь. - Вань, я любила тебя... Очень любила... Прости. - Я любил тебя, - эхом повторяет Булатов и бережно касается поцелуем пересохших бледных губ. Много лет назад он долго набирался смелости, боялся поступить неправильно, спугнуть ее, такую хрупкую и слабую. И первый их поцелуй был почти невесомым, а большим пальцем он постоянно ощущал как на запястье девушки бьется пульс. Теперь получается еще нежнее, но привкус горечи почти невыносим. А пульс потихоньку угасает... Можно поднять панику, вызвать врача, но умирающих от рака не реанимируют. Марина ушла, ушла с улыбкой на лице. Жаль только, что Леночку перед смертью мать не увидела, но, может, так действительно лучше? Если уж ему сейчас плохо, то что бы с девочкой было? Шаги слышны издалека, Булатов уже догадывается, кто сейчас появится и не знает, что сказать. Но говорить и не надо, Леночка прекрасно понимает все сама: - Не успела? Мамочка... Папа, почему так?