Я просто хочу понять...

      Следующие несколько дней прошли словно в липкой агонии ада, постепенно сжирающей все нутро, принципы, приоритеты, мысли... При этом безумный холод больно сковывал каждую частичку, каждый миллиметр хрупкой кожи, которая словно была готова разорваться от жуткого давления.       Такое состояние преследовало русского уже несколько мучительных дней, превратившихся для него в безумно долгую вечность. Самым тяжелым для него было осознать, что он больше не относится к настоящему, к его такому сумасшедшему, но родному миру. Брагинский давно это знал, что скоро он исчезнет, и то, что в последний момент он умудрился увидеть Людвига было неимоверной удачей... Хотя, стоит ли назвать удачей то, что он специально дожидался его в том баре весь день?       Кто знает... Но это все равно не меняет сути событий.       Стоило ему сесть на обратный самолет до Москвы как внезапно все закончилось, заставив русского сначала кричать от дикой, невыносимой боли, буквально навзрыд умоляя Всевышнего, чтобы это прекратилось, а после... Затихнуть навсегда, не оставив и капли жизни в глазах славянина.       Поначалу, такое состояние, когда ты находишься в каком-то странном , даже не черном пространстве и вспышками видишь какие-то воспоминания, немного напрягало... Ведь что обычно люди ожидают, когда умирают? Черный тоннель и свет в конце него? Ну, или на крайний случай чтобы вообще ничего не было, но так... Было невозможно понять, умер ты или жив, стоит ли тебе бороться, или дождаться наконец такой желанной тишины и спокойствия. Такие метания приводили к еще более ярким вспышкам боли, словно что-то внутри хотело объяснить нерадивому русскому , что надо делать, но в силу своего опустевшего разума он совершенно не понимал как поступить, предпринимая лишь вялые попытки выбраться из плена своеобразной безысходности.       Появляющиеся вспышками воспоминания, казалось бы лишь на несколько секунд, всегда заставляли его вздрогнуть. Он не мог в полной мере осознать, что это его воспоминания, а не чужого человека. Ваня каждый раз внимательно просматривал проскальзывающие мимо события, не в силах понять, почему он видит их.       Иногда в еще существующей душе появлялось что-то похожее на зависть, особенно когда светло-русый, такой веселый парень находился рядом с блондином довольно привлекательной внешности, и они довольно оживленно о чем-то общались.       Однажды, пронзительно-голубые, словно яркие небеса, глаза того блондина посмотрели не на светловолосого юношу из воспоминаний, а на того, кто за ними наблюдал. На нынешнего Ивана... Это заставило его закричать, вцепиться в собственные руки, раздирая их до крови, которая горячими потоками стала стекать вниз, оглушая звоном разбивающихся капель о какую-то поверхность внизу, заглушая даже крик Ивана... Все это потонуло в связке непрерывных, но и не связанных ни чем воспоминаний, к стекающей крови добавились слезы, хотелось заглушить все эти разговоры, смех, вздохи, безумно раздражающий звук разбивающихся капель!       Бежать, бежать от всего этого! Лишь бы все закончилось, и плевать в какую сторону! Лишь бы... Все затихло...       И, внезапно, такая желанная пустота и тишина приняла его в свои объятия: Иван крепко закрыл глаза, а стоило ему открыть их... Как он увидел перед собой такого знакомого взъерошенного немца, на плечи которого поверх его мундира был одет белый медицинский халат, а в небесно-голубых глазах застыли слезы...       Брагинский совершенно забыл о всем том, что пришлось ему пережить, и не понимал, что происходит. Это можно было прочитать по его удивленному выражению лица, да и стоило бы объяснить, что произошло, но вместо этого Крауц лишь крепко его обнял, наплевав на все нормы приличия...