Цветок посреди океана

      — Это всё какой-то бред… — Какаши, уставший, злой и опустошённый бесцельно брёл поздней ночью по темным отдалённым улочкам Конохи.        По правую сторону от мужчины тихо шептались зеленой листвой старые деревья. Ветер изредка заигрывал с широкими кронами, тонул в них, терялся и через некоторое время вновь возобновлял попытки легкого кокетства. Под одним из недлинных широких стволов, сморщенных временем, на лавочке миловалась пара молодых. Завидев Какаши, они тотчас смущенно расцепились. Кто-то из них что-то невнятно выпалил, прося прощения за то, что выставили напоказ свои лобызания, но мужчина не обратил на внимание, так же, как и на самих молодых.        Он давно не бывал в этом месте, и был теперь поглощен воспоминаниями самыми разнообразными. Улыбка заиграла на его тонких аккуратных губах. Теплая улыбка, которая появляется всегда случайно от нахлынувших потоком воспоминаний.       Красивое лицо, не скрываемое теперь под черной тканью маски, обдувал прохладный ночной летний ветер. «Там, чуть дальше, Мост поцелуев. Я предпочитаю второе его название — Мост надежд. А ведь стоило мне ради шутки восемь лет назад назвать его тем девчачьим названием, так бедный Саске еле отделался от Сакуры, а та, в свою очередь, пряталась от поцелуев Наруто…». Он усмехнулся, качнув головой, отчего серебряные волосы чуть встрепенулись.       «Помнится мне, — подумал он, коснувшись рукой деревянных перил Моста надежд, — как осенним вечером мы с Сакурой стояли здесь в ожидании Наруто, который в этот момент примерял на себя титул Хокаге.       Как сейчас помню, осень была такая сухая, что листья все летели и летели… Золотые, бордовые, розовые — они покрывали дороги, крыши. Речушку, что протекает под этим мостом, совсем устелили. — Какаши взглянул в глаза своего отражения в воде, — Не была та осень самой теплой, да и холодной ее не назовешь. Красный сезон для сбора урожая, и беда для дворников. Да… Сакура так восхищалась этой порой и весело смеялась каждый раз, когда сухой листочек, кружась, опадал на нее и цеплялся за одежду или длинные розовые волосы. Способна ли она снова радоваться сухим листьям так легко и беспечно? Сакура… Что-то в ней изменилось уже тогда. В детстве Сакура была напоказ занудной, будто не позволяла себе веселиться от души. Со временем она стала позволять себе больше, иногда становилась неорганично задорной (потому что ещё не понимала как и в каких объемах правильно позволять себе такое состояние) и иногда даже развязной, и тогда все вокруг начинали испытывать неловкость, но когда требовала ситуация, она становилась каменной, какой-то до жути хладнокровной. Я не знаю, что послужило началом её изменений, пожалуй, это как-то связано с уходом Саске из деревни. Она больше улыбалась, больше смеялась. Она стала проводить с нами больше времени, нежели раньше. Наверное, ей открылось что-то такое, чего она не видела тогда, раньше. Я видел, как изменилось её отношение к Наруто. Её взгляд изменился, в нём появились другие оттенки. Даже её запах изменился, стал более нежным и тонким…»             Какаши печально вздохнул. Он напряженно размышлял, старался понять девушку, которая так дорога ему.       «К слову о переменах в ней, она изменилась, бесспорно, это так. Однако когда же я перестал относиться к ней, как к ребенку? Я не помню, когда моё сердце начало замирать при каждом взгляде на ее худенькое лицо. И я думал, что люблю ее, как Кизаши любил меня, как он любил бы ее. Но я ошибался. Я действительно люблю… Это какая-то злая шутка, наверное. Да простит меня Кизаши, но только недавно до меня дошло, что первой моей любовью была жена моего лучшего товарища — Мебуки Харуно.       Мне было четырнадцать, когда я в первый раз увидел ее. Образ этой женщины навсегда запечатлелся глубоко в сознании. Эти чудесные яркие карие глаза, которые некогда имели озорной живой блеск, отличающий их от миллиона других любых глаз. А ее длинные каштановые волосы, отливающие шелковым блеском, добрая, теплая улыбка, которая всегда заставляла улыбнуться и тебя, в каком настроении ты бы ни был. Но больше всего я любил в ней звонкий смех, переливающийся тоненьким воображаемым звоном голубого колокольчика, того, который растет на лугах, отдавая пчелам и солнцу свой сладкий нектар. Если бы его нежные маленькие головки могли издавать звуки, они бы смеялись порывам ветра, дождю, небу и всей природе. Но как она была вспыльчива! И как она была прекрасна и мила, когда злилась. Смотришь на ее гнев, стараешься сделать пристыженное лицо, но у тебя ничего не выходит. Тебе так хочется подойти и обнять ее, чтобы она тоже обняла тебя, и вы бы оба смеялись, думая об абсурдности предшествовавшей этому примирению ссоры. Господи, да она ведь совершенно не умела злиться! Кизаши сам не раз замечал это, добродушно смеясь, когда мы были вдвоем.       Если бы тогда у меня спросили, что тянет меня в дом Харуно, я бы ответил, что там моя семья. Да, это было так. Кизаши и Мебуки стали самыми близкими мне людьми. Я почитал их, как почитают родителей. И раньше этому взрослому, более объемному чувству не было места. Раньше это не уложилось бы в моей голове. И, после расставания с Мебуки такой, какой я видел её в своих лучших воспоминаниях, я неосознанно стал искать себе похожих на нее в чужих краях, обычно, в перерывах между миссиями, и находил их, со звонким смехом и искоркой в глазах, проводил с ними ночь, но под утро чувствовал лишь разочарование, оставляя их, смотрел, как они злятся, но никто из них в эти моменты не был так прекрасен, как Мебуки Харуно.       — Какаши, — кряхтя, прервал водоворот мыслей друга Гай, на руках подходивший к мосту.       Мужчина не ответил на столь своеобразное приветствие, он опять всматривался в свое непрочное отражение на водной глади, изредка покрывавшейся рябью от ветра.       — Тоже не спится? — встав рядом с Какаши и оттряхнув руки, вздохнул Майто.       — Ага, — буркнул тот, выдавая свое нежелание говорить с кем-либо.       — Это наша старикова участь… Помню наши молодые годы, уж мы с тобой-то были о-го-го!.. — Радостно начал Гай, но резко замолк под взглядом безразличного серого глаза, выдававших опустошающую усталость.       — Какаши, ты без маски, — тихо, как будто стыдясь чего-то, шепнул Гай.       Хатаке отвернулся, закатив глаза. Но что поделать, он ожидал такой реакции.       — Гай, иди, куда шел.       Но тот стоял на своем и, обойдя мужчину так, чтобы вновь смотреть ему в лицо, продолжил:       — Первый и последний раз я видел тебя без маски, когда ты проиграл соревнование. Мы с тобой оба тогда еще были юнцами, и маску ты снял всего на несколько секунд, но я успел запомнить твое лицо. Да ты совсем не изменился, ни морщинки, все такой же молодой… — Какаши снова отвернулся.       — М-да, однако судя по твоим глазам, ты точно шестидесятилетний старик, погруженный в мысли о своей тяжкой жизни! — Усмехнулся Зеленый Зверь, он хорошо знал лучшего друга, и помнил о его склонности к самокопанию и присущей ему скрытой под меланхолией жалости к себе.       При обычном раскладе эти слова ничуть не тронули бы Какаши Хатаке — Копирующего ниндзя, известного своим стоическим спокойствием, но к чему сейчас вся эта никому не нужная стойкость? Какаши вздохнул и решил расслабиться хотя бы рядом с другом:       — Я действительно так похож на шестидесятилетнего старика?       — Да, — не задумываясь ответил Гай, после чего услышал печальный вздох Хатаке. Это немного оживило Гая, и тот шутя произнес:       — Влюбился что ли?       — Ага, — безразлично, но честно ответил Какаши.       Гай насторожился, он явно не ожидал такого ответа. Какаши вполне мог отвечать так, чтобы отделаться от надоедливых расспросов, но что-то подсказывало Гаю, что сейчас было по-другому. Он знал единственный способ разговорить своего друга.

***

      Уютный безлюдный бар. Пять опустошенных бутылок сакэ валялось под ногами Какаши и Гая.       -… И вдруг я понял, что люблю эту девушку! — Прошипел Какаши так тихо, как будто открывал таинства вселенной, и замолк, уставив тупой взгляд в одну точку.       — Ну а да-альше-то ч-что? — Еле вымолвил Гай, торопя друга.       — Я отправился на ее поиски. По случайности встретил двух наших общих знакомых. Они, не зная моих намерений, так просто выдали, что эта девушка сейчас с другим, — Какаши умышленно оставил все имена в тайне, — я, естественно, со всех ног туда, спешил всё исправить. Возле квартиры его остановился и слышу… стоны эти, — Он со слезами в голосе схватил бутыль и принялся отправлять горючее содержимое в желудок, точно воду.       — Во дела-а! — С досадой протянул Гай.       — Это все я виноват. Если бы она действительно любила меня, я бы сделал всё, чтобы вернуть её. Но если она просто запуталась, и сама не понимает, кто ей нужен, то… то так будет даже лучше… Сакура.       Гай не слышал этих слов. Он уже давно дремал, уложив лицо в лужу сакэ на барной стойке.

***

      «Ну уж мне этот Киба!» — подумала Сакура и остановилась, когда дом парня скрылся из поля зрения. Она не знала, сколько было времени и, подняв голову к небу, по положению луны определила (их учили этому в академии), что сейчас около двух ночи. Было немного холодно, и девушка, обняв плечи руками, направилась куда глаза глядели.       Ноги понесли Сакуру к Мосту Поцелуев, в то время как ее голова была занята мыслями о Наруто. Воспоминания горькие и приятные мелькали перед ее взором, сменяя друг друга как картинки калейдоскопа. Иногда она мысленно возвращалась к бывшему учителю, с которым разминулась всего в несколько минут, и теперь проходила мимо двух влюбленных, сокрытых под сенью широкой листвы. Но думать о том, что произошло между ней и Какаши, сейчас было невыносимо. Ей нужно было остыть, ибо любая мысль причиняла ей боль или заставляла злиться.       Подойдя к мосту, девушка мечтательно остановилась на том же месте, где стоял Какаши, и рука ее легла на перила там же, где дерево ещё хранило тепло его руки. Взгляд ее был направлен на лицо Наруто, высеченное в скале предпоследним слева от лица Шикамару. «Ах, какой же он там уставший! До этого я не замечала ничего необычного в этом каменном лице. Наверное, на него резко свалился груз обязанностей в первые дни. Я редко виделась с ним после того, как оставила его с Хинатой.       О, бедная Хината! Она сбежала из деревни, чтобы отомстить Саске несмотря на наши уговоры. Хината отправилась одна. Ее искали и нашли только через год, обессилевшую. Она была больна, бредила и не сказала с того момента ни слова. Ее любовь была так высока и чиста, и я даже смею думать, что она шла к убийце своего возлюбленного не ради мести, но ради того, чтобы он свершил над ней то же самое. Наверное это был для нее самый верный способ приблизиться к Наруто.       Возможно, она и помышляла о мести, но в наших глазах девушка читала только одно. Все мы смотрели на нее с жалостью, как смотрят на человека, которому уже ничего не поможет. Все-таки, как это глупо — никогда не сдаваться. Но как она любила его, раз до сих пор верит в то, что можно победить, не сдавшись. Неужели он заключал в себе для нее весь смысл жизни?       Интересно, как она сейчас? Я давно не навещала ее в лечебнице. Хината попала туда, потому что ее обнаружили пытающейся порезать себя в собственной комнате. Ее вовремя остановили, и теперь она там — еще одна душевнобольная.       Я часто раньше ходила к ней. И когда она встречала меня в фойе для посетителей, озираясь по сторонам, я видела в ее глазах медленно гаснущий огонек надежды. Я не знаю, кого она ждала увидеть вместо меня или еще каких-то других посетителей, и не хотела спрашивать. Зачем зазря тревожить сердце девушки? Да и к тому же я все равно не добилась бы ни слова от нее.       Двадцатилетняя Хината чахнет на глазах. Если она не найдет в скорости то, ради чего стоит жить дальше, боюсь, она просто умрет от тоски. Наруто бы ни за что не погиб, знай он, к чему приведет его смерть.       Молодой парнишка из лечебницы (не помню его имени), который ухаживает за Хинатой, положил на нее глаз и постоянно расспрашивал меня о ее бывших интересах, занятиях, увлечениях. Он тоже усердно старался вернуть ее к былой жизни. Я пыталась говорить ей о нем, но мне самой было неприятно пользоваться тем, что она не может ответить мне или попросить сменить тему, и ей приходилось бессильно слушать, как я его расхваливаю. Мое сердце сжималось при одном взгляде в ее пустые глаза, в которых даже отчаяние было еле различимо, и я, немного погодя, перестала поднимать эту тему. Надеясь, что они все же смогут сблизиться в более неформальной обстановке, я поручила этому парню отводить ее каждый день к могиле Наруто (что раньше делала я), и наказала проводить там не более часа, чтобы Хината совсем не уплыла от реальности. Дело в том, что когда мы с ней приходили туда, она ложилась рядом с плитой, закрывала глаза и блаженно улыбалась. Я никогда не узнаю, о чем она думала в тот момент, но мне это не нравилось, хоть и кожа ее тогда вновь становилась естественного цвета, улыбка была настоящая, а глаза под опущенными веками бегали самые оживленные».       Слезы брызнули из глаз Сакуры, потекли по щекам и, тут же остывая, капали на деревянные перила моста. Смахнув соленые капли с лица, девушка двинулась на противоположный берег и зашагала в сторону своего дома. Только когда ее от порога своей квартиры отделяли какие-то два с лишним метра, она притормозила. «Как же я войду в дом после такой ссоры с бедной матерью? После того, как не ночевала дома? Во всяком случае, в столь поздний час она, наверное, спит. Ох, надеюсь, что дверь не заперта».       То краснея, то бледнея от смешанных чувств, Сакура медленно подалась вперед, еле передвигая ногами, которые стали вмиг так тяжелы, что не отрывались от мостовой, и бороздили по камням. По мере приближения к двери, девушка вытягивала руку вперед, а туловище наклоняла назад, будто бы боялась получить удар током. Вот уже тонкие вспотевшие пальцы коснулись холодной металлической ручки. Сакура аккуратно опустила ее, до последнего не веря, что та поддалась с такой необыкновенной легкостью. Облегчение пришло, но тут же было осквернено новыми переживаниями: «Ну и зачем эта проклятая дверь вообще открылась! Лучше бы переночевала у Ино… но та такая сплетница, ни за что бы не впустила меня, не разузнав причину такого позднего визита. Возвращаться к Кибе, — продолжила она размышления, все еще держась за ручку, — Ну уж нет, это неуважение к себе. Какаши… ох, даже думать об этом не хочу». Девушка грустно вздохнула, опустив глаза, и, полная решимости, надавила на дверь.        Поток лунного света из окна падал прямо на круглый кухонный стол, за которым сидела измученная бессонницей Мебуки Харуно. Увидев дочь, стоящую на пороге, она еле заметно улыбнулась, окинув Сакуру потеплевшим на мгновение взглядом, и снова перевела усталые глаза на луну в окне.       — Посиди со мной, Сакура, — тихо и беззлобно, на одном выдохе сказала женщина.       Сакура сделала в сторону стола пару недоверчивых шагов, но когда поняла, что мать не собирается вскакивать и устраивать скандал с допросом, расслабилась и устало рухнула на стул.       Мебуки молчала, за лунным светом в её печальных глазах отражалось нечто большее. Раскаяние, тоска, скорбь, одиночество… Только сейчас, зная правду, Сакура смогла разглядеть эти чувства в её глазах, смогла увидеть настоящую Мебуки. Их отношения с матерью всегда были непростыми, обе воспринимали друг друга под своим углом, имели неоправданные ожидания по поводу друг друга. Сакура знала, что мать мучается от бессонниц и подолгу бродит на первом этаже по ночам или сидит за столом, как сейчас. Сакура знала, потому что сама спала очень плохо и, разглядывая потолок или стену, глядя ли в окно, слышала шорохи медленных маленьких шагов снизу. И сейчас ей стало не по себе от того, что тогда ей не было до этого никакого дела. Сакура никогда не задавалась вопросом — отчего мать мучает бессонница? Что мешает ей спать? Девушка всегда была слишком погружена в свои переживания. Сначала Саске, потом Наруто…       — Я знаю про папу, мам, — спокойным тоном сказала Сакура. Её голос показался ей неприлично громким в такой давящей тишине.       Мебуки вздрогнула, но промолчала, остановив остекленевший взгляд в одной точке.       — Какаши… Он дал мне вот это, — Сакура протянула матери потрепанную фотографию. Кизаши и Мебуки обнимают Какаши с обеих сторон, а он посередине — держит на руках годовалую розововолосую малышку.       Мебуке дрожащими руками взяла это фото и будто боялась посмотреть на него, но стоило ей взглянуть, как слёзы заструились из ее глаз. Вскоре её бесшумный плач перерос в настоящие рыдания. Издав глухой крик, она крепко зажала нос и рот, продолжая сотрясаться от неудержимых всхлипов. Сакура опустилась на колени рядом с матерью и обняла её маленькие трясущиеся колени.       — Прости меня, девочка моя… прости меня, прости, Сакура, — повторяла она, гладя голову дочери, лежащую у неё на коленях, — Прости меня за всё.