kooks

Olafur Arnalds – Ágúst с праздником, Регин ♥

«От любви не умирают? А мне иногда кажется, что такое возможно. Странно, когда сердце настолько переполняется всевозможными тесными узорами чувств – кажется, так крепко, что лопнет, прорвется дырой в аорте, затопит так, что задохнусь. И, по сути, от счастья. Я, правда, всегда считал, что чувства, остающиеся без ответа, почти что вечные и даже невыносимо сильные. А мое сердце иногда готово разорваться от взаимного; от всего того, что мне даешь ты – в ответ, потому что не можешь иначе и еще, наверное, миллион или хотя бы сотни две причин. Иногда я думаю, что было бы здорово (или даже нереально классно) скрепить ладонями какие-нибудь магические заклинания, закрыть глаза и бродить в твоих мыслях – мимолетных, что пропускаются, и устойчивых, с каких начинается утро. Мне правда любопытно, вдруг ты подумываешь года через два покорить Эверест или стать профессиональным каскадером? Но потом ты хлопаешь входной дверью, сразу же загоняя в комнату нитки табачного дыма, и я дергаюсь, пугаюсь, откидываю свои бредовые идеи подальше, в корзину. А вдруг в твоей голове только я? Конечно, помимо всяческих ежедневных, рабочих мыслей. А вдруг? Это даже немного страшно. Ты улыбаешься, как никто другой. И смеешься так красиво. По-особенному. Судьба или что? Что дернуло в тебе ниточку и отключило память на пару мгновений, чтобы оставить зажигалку в тот раз, и еще миллион мелочей? И бокалы для вина – мы всю жизнь будем использовать их не по назначению? В конце концов, ликёр можно пить совсем из другой посуды. Я никогда не понимал романтики, нежности; почему её надо кому-то дарить? Почему её именно хочется кому-то дарить? А ты все уверенней меняешь мои мысли, мои сомнения; не то чтобы жизнь, но, может, отчасти, по небольшим кусочкам шлифуя фасад и добавляя одухотворенности и счастья? Наверное, лет в пятьдесят, когда ты будешь валяться в гамаке, а я рядом бродить от одной тени к соседней, я буду все еще возвращаться к этой мысли: а можно ли любить так сильно? А позволительно ли? А почему бывает так страшно? И почему это все еще кажется чудом – самым настоящим, какого не бывает? В апреле Сеул красив, может, стоит на время вернуться? Ты, наверное, скучаешь по родителям; ведь ты о них много молчишь. И наверняка по приятелям с танцевального колледжа, и по Цзытао, кажется? Иногда куда-то надо впечатать свои мысли, и кто-то вплетает в чужие головы напрямик, кто-то в работу; кто на что горазд. Мне же проще улыбаться бесконечно влюблено, набирая эти строки шрифтом calibri и без интервала, и впихивая созданный документ в папку с паролем, который забуду и лет в пятьдесят, может быть, вспомню. И, может, ты тогда еще смеяться будешь, а я буду думать, что ничего, по сути, и не поменялось, кроме времени и нашего возраста. Когда ты уже там из душа выйдешь? А то пишу тут всякую дрянь, и меня самого уже это немного раздражает. В конце концов, я должен думать о той придуманной планете, помнишь?» - Помню, но ты реально пишешь всякую дрянь, – ласково, с порцией улыбки шепчет на повернувшееся ухо Сехун и нарочно капли с волос на открытую шею стряхивает. – Ваш кофе будет с небольшой задержкой, господин писатель, ничего страшного? Чонин улыбается и щипает парня за худющее запястье: - Ничего, но за воду мне на шею заплатишь. Кофе задерживается еще на полчаса, документ почему-то не сохраняется автоматически, а Чонин про него забывает вовсе. Зато окно радует жарким – реально жарким – солнцем в глаза и небывалой белизной перистых облачков где-то на самом-самом горизонте. Сехуну нравится не только вид на ночной Нью-Йорк из этих окон, на самом-то деле. А Чонину всё проще писать о звездах. И может, Чонин в чем-то прав. Это же похоже на пинок от Судьбы – забыть кошелек в отеле и просить полсотни баксов у незнакомого парня? Сехун считает, что да; но он никогда в этом не признается, на самом-то деле. Даже лет в пятьдесят, наверное.