Не больные

POV Frank Iero Темнота. Как же темно на улице. Сейчас ночь, или это уже наступило утро? Это мерзкое, холодное и депрессивное утро. То утро, которое ты ненавидишь, и каждый раз ровно в 6:30 начинаешь проклинать. Да. Увы, уже давно не ночь. Это уже не время мрака, который закрывает всю дрянь этого мира. Хотя бы на время, на каких-то 12 часов, но закрывает. Ты даже не видишь этот ужасный утренний дождь. Ночь - не время удушливого и мелкого дождика. Это время жестокого, холодного ливня. Этот ливень ненавидят ржавые и старые канализационные трубы. Они проклинают его, как я проклинаю утро. Я нигде не работаю. Нет, я не сижу на шее у родителей. Я их даже не вижу, не помню, как они выглядят. Да и кто сказал, что они вообще у меня есть? Я же не помню. Или помню? Может, просто, так должно быть? О чём я говорил? Ах, да. Работа. Родители. Родители. Работа. Мне некуда спешить. Мне даже незачем вставать в эти чёртовы шесть тридцать утра каждый день. Но я встаю. Я не понимаю, почему, я не знаю, зачем, но я встаю. Каждое утро. Выпивая чашку мерзкого растворимого кофе (другого у меня нет), я иду на улицу. Под этот проклятый дождь. Выхожу в этот проклятый мир. Вижу этих проклятых людей. Каждый раз я иду через Централ Парк в метро. Именно через Централ Парк, и именно в метро. Я понятия не имею, зачем. Ожидая вагон метро, я всегда сажусь на третью слева скамейку. Рядом со мной всегда сидит старик. Или не старик. Я не знаю, он всегда прикрыт новым выпуском Times, но почему мне кажется, что он старик? Когда приходит вагон метро, старик (или не старик?), не отрываясь от газеты, следует в поезд. Я же жду следующего, наблюдая за людьми. Они все заняты своими делами. Вокруг - писк смс-ок, скрежет чьих-то голосов, звук каблуков и скрип дверей. Все эти звуки смешиваются в один большой взрыв. Этот взрыв громит твой мозг, заставляет сходить с ума, из твоих ушей и головы вытекает кровь вперемешку с гнилью, череп разрывает на мелкие кусочки, которые даже самые опытные хирурги не в силах будут собрать; этот череп уже не сможет послужить ничем полезным для археологов, которые найдут его спустя сотни, миллионы лет; его ни за что, ни при каких условиях нельзя будет сравнить с черепом бедного Йорика. Он просто разрывается. Крошится. Растирается в белую пыль. Позже приходит мой вагон. Я захожу. Не могу сказать, что людей в нём много, но их хватает, чтобы вывести меня из себя. Вернее, хватает их взглядов. Ну и выводят не меня, а мою психику. Около двадцати разных людей в одном вагоне. Они разные, но такие одинаковые. От всех исходит запах плесени. Они покрыты ней. И все эти двадцать заплесневелых людишек смотрят на тебя. Смотрят, не отводят взгляд. Смотрят своими глазами, которые вот-вот вытекут от этого насилия над ними, не отрываются, дальше продолжают пилить тебя. Они расчленяют тебя взглядом, медленно отрывают по каждому кусочку от твоего тела, вырезают все твои органы, выжигают твоё, не менее прогнившее, сердце. Ты плавишься под их пристальным взглядом. А они не понимают этого. Они, как безмозглые, но противные мартышки, продолжают пялиться, сами не понимая, что прожигают тебя насквозь. В этот момент, вслед за твоим черепом, взрывается всё твоё тело, и превращается всё в тот же белый гнилой порошок. В таком состоянии я еду три остановки. На четвёртой заходит человек. Я не знаю его имени, я не знаю, кто он, и откуда/куда едет. Но когда он заходит, всё меняется. У него запутанные волосы. Они ярко-красные. Интересно, почему я никогда не видел людей с таким цветом волос? Он проходит, осматривает вагон метро, и садится на единственное свободное место. Когда он замечает меня, его волосы становятся чёрными. Он всегда одет в коричневую футболку и тёмные джинсы. Он носит конверсы, чему я всегда удивлялся, ведь на улице всегда этот мерзопакостный дождь. Сверху - чёрная кожаная куртка, которая всегда нравилась мне. Я не могу описать его, как всю эту серую массу. От него не исходит запаха плесени, он не покрыт ней. Я даже не знаю, как его описать. Он просто какой-то... другой? С появлением Этого Человека вся мрачность метро исчезает. Мой череп восстанавливается из тысячи мелких частиц белой пыли, кости возвращаются на места. Мысленно я зову его Хирург. Наверное, это единственный Хирург, который может так искусно собрать мой безнадёжный организм, не оставив ни малейшего следа какого-либо вмешательства. Люди остаются такими же заплесневелыми, но они временно покрываются паутиной. Их взгляды перестают действовать. Я уже не чувствую их вони. Хирург всегда сидит напротив меня. Каждый день он смотрит на меня, а я - на него. Но это не игра в гляделки, и это не пожирание взглядом, которое исходит от остальных обитателей этой планеты. На этот момент мир останавливается, всё серое отходит на другой план, и заметен лишь полный красок Хирург (несмотря на то, что его волосы становятся... обыкновенными?). На этот момент я не чувствую ни злости, ни ненависти. Я благодарен Хирургу. Но всё это длится ровно одну остановку. Он всегда выходит на следующей, а его волосы в этот момент становятся белыми. Нет, не седыми. Скорее, платиновыми. Интересно, что выражает этот цвет?.. Внезапно всё оживает: люди, подобно насекомым, вырываются из паутины, их глаза начинают светиться адским пламенем. Иногда мне кажется, что у них вырастают клыки. Вмешательство Хирурга перестаёт действовать. Я взрываюсь.