Вопреки

От автора: Перед прочтением желательно включить Emily Wells — Becomes the Color. POV Меньшикова Невыносимо. В который раз убеждаюсь, что общество невыносимо. Глубоко вдохнув в легкие кислорода, я прошёлся пальцами вдоль пуговиц, вытаскивая из петель каждую одну за другой, и нервно сбросил испорченную рубашку. Пальто из ткани альпака уже валялся в стороне. Шторы в спальне плотно задвинуты, не пропускают ни капли лунного света. Славно. Пройдя босиком до ванной комнаты в одних брюках, я включил холодную воду и, подставив ладони под льющуюся струю, плеснул её себе в лицо. Ощущение пылающей кожи прошло, осталась лишь злость, которую так необдуманно сместил на стеклянных флаконах, попавшихся под руки. Звон разбитого стекла эхом проносился в голове. — Паршивое общество, чертов Реддл! — от сорвавшегося с уст крика острой горечью отдало в горле. На глаза упала прядь выбившихся волос. Острое. Никогда не любил острое, сколько помню себя. Острая еда вызывала тошноту, колючие взгляды цеплялись, отдавая неприятными ощущениями в кончиках пальцев, острые лезвия вызывали постыдный мерзкий страх. Ужасное ощущение, согласитесь, когда тебя прокалывают иглой или ведут лезвием по телу. Не кожный покров на самом деле им режут - нет. А душу. Сначала мне казалось, что эта фобия пройдёт со временем. Только настоящий трус начнет нервничать при виде опасного, разве нет? Сильный же подавит ненужное чувство. Время шло, жизнь со счастливой улыбкой швыряла меня в разные части света на гибель, оправдываясь, будто каждое мое действие – на благо страны; а я безоговорочно выполнял, казалось бы, невозможное и возвращался в пустой дом. Большой пустой дом. В таких обычно разрастаются депрессии, съедая изнутри. Конечный результат - самоубийство. В книгах великие писатели очень красочно передают тяжелую атмосферу одиночества, спрятавшуюся в самых темных уголках человеческого разума. Даже живые, еле колышущиеся цветы на солнце казались чем-то сгнившим, неправильным. Дом становится пустым лишь в том случае, если оттуда забрали всё, что было дорого. У кого-то мебель забирают, украшения, драгоценности. А у меня семью забрали, например, и счастливое будущее. Такое бывает. Ничего особенного. Теперь людям плевать на меня, как и мне плевать на себя. Хотя, и на них мне плевать. Односторонняя связь. Я бы давно стал меланхоликом, если бы не работа. Жаль, что страх не прошел. Он до сих пор со мной, только тщательно скрывается, маскируется. Вытерев лицо сухим полотенцем, я посмотрел на свое отражение в зеркале и покачал головой. Равнодушие к жизни, как и скука, сопровождало меня постоянно. Пора бы покончить уже с назойливой стабильностью. Балы, вечеринки, профессиональные собрания, рискованная работа – не то. Ничто не заставляло сердце биться от восторга. Или хотя бы от предвкушения. Единственный, кто всколыхнул, да что там всколыхнул, поджог холодное сердце – Реддл. Том Марволо Реддл. Ненавистью поджог, конечно. Черт, тело кажется таким тяжелым. Я размял шею и оттолкнулся от краев раковины, направившись в спальню. Сейчас бы разбавить горячую кровь алкоголем. Виски – замечательный вариант. Нет, не стоит. Работа есть работа. Можно найти другой выход, если задуматься. Огромная кровать казалась оторванным куском вымышленной земли. Ложишься, и все проблемы словно остаются за невидимым куполом. Некое обманчивое душевное опустошение. Присев на край своего негласного спасательного круга, я стянул с себя сшитые на заказ брюки, что стоили вообще-то больших денег, и немного отбросил в сторону. Черная ткань бегущими волнами опустилась на белый шелковый ковер с длинными волокнами, не издав ни звука. Завораживающе. Контраст. Но усталость берет свое. Моя голова медленно опускается на подушки, и изо рта вырывается тихий облегченный выдох. В комнате действительно прохладно, или мне только кажется? Не важно. Я чувствую себя намного лучше. Правая рука самостоятельно касается шеи, проходит вдоль кадыка, ласково оглаживает яремную впадинку между слегка выпирающими ключицами и спускается чуть ниже, к соскам. Дыхание замирает, веки опускаются. Пальцы нежно обводят ореол правого соска, чуть сжимают его и продолжают свое скольжение дальше. Пресс напрягается, губы пересохли. Возбужденный член требует перехода к более решительным действиям. Нет-нет, не так сразу. Моя выдержка в сексе пока никогда меня не подводила. Даже если это секс с самим собой. Хотя… Пальцы мучительно медленно прошлись сквозь тонкую ткань дизайнерских трусов по члену, чуть сжимая около основания. Язык скользнул по верхней губе, даря влагу. По комнате резко распространился прохладный ветерок. Кожа покрылась мурашками. Или это совсем не от холода, а от того, что хочется себе подрочить и, наконец, кончить? Правая рука дернула резинку трусов вниз, освобождая член наружу. Выделяющийся предэякулят послужил отличной смазкой. Ладонь обхватила твердый орган и несильно сжала его, начиная размеренные движения вверх-вниз. Бедра приподнимались навстречу, задавая и наращивая темп. Я давно понял – если хочешь получить сексуальное наслаждение, то подключай всё тело, а не отдельную его часть. Так изысканнее, в конце концов. Разрядки хотелось неимоверно. Толчки в руку стали грубее, жестче, резче. Свободная рука блуждала по разгоряченной коже, ногти чуть царапали, оставляя после себя следы красноватого оттенка. Закусив губу, я последний раз толкнулся в кулак и с силой сжал член. Тело изогнулось дугой, сперма брызнула на живот, грудь и щеку. По комнате разнесся мой собственный тихий стон. Как же хорошо. Как же чертовски хорошо, мать твою. Приоткрыв карие глаза, я изучающе оглядел белесые капли. Он должен был их слизать. Реддл должен был слизать сперму. Это выглядело бы крайне унизительно, наверное, для него. О, я даже не испачкал нижнее белье. Пошлая, но полная удовлетворения, улыбка красовалась на моем лице. Вытерев костяшками пальцев вязкую жидкость с щеки, я поправил трусы и устало раскинул руки в стороны. Пора погружаться в царство Морфея. Я бы прикончил этого напыщенного ублюдка – последнее, что пришло в затуманенную голову.