Плотью и кровью

      Чистая лунная ночь небольшого мира, прежде населённого скромным, невоинственным народом, была попрана грубой бранью, пьяным смехом, непристойными и разгульными песнями — это нефилимы пировали. Пировали на костях, на крови и гниющей плоти.       Захватчики встали огромным нестройным лагерем в столичном поселении, некогда заботливо ухоженном, а ныне развороченном и выпотрошенном как нутро свиньи, пошедшей на убой. Аккуратные сельские домики чернели теперь пепелищами посреди истоптанной земли, превратившейся в грязь от обилия пролившейся крови, выпивки и мочи. Сотни тяжелых мощных ног в кованых сапогах растоптали и растаскали нежную почву, смешав всё в тёмно-бурую кашу.       Нефилимы пировали. Пировали не потому, что побили и склонили каких-то пастухов, а потому что всласть напоили оружие их кровью, голодный огонь утолили разрушением, а себя теперь потчевали пиром на руинах, подсчитывая плоды победы. Три полных дня и две ночи шло завоевание, но время сечи миновало, и третья ночь щедро бросала дары к ногам Авессалома. Позади его трона, покрытого свежесодранными овечьими шкурами, стоящего на пьедестале из массивных сундуков с награбленным, дрожали обнаженные бледнокожие женщины. Тела их были в грязи и синяках, зато лица чисты нетронуты. Пока. Шею каждой пленницы окольцовывал тяжелый металлический ошейник с длинной цепью. Целый пучок гремящих звеньев держал в массивном кулаке огромный нефилим — крупнее прочих, — сидящий на самом почетном месте — подле ног своего вождя. То был лучший воин Авессалома, идущий в бой одним из первых, первым пьющий кровь, собирающий страх. Ещё три десятка нефилимов расселись вокруг костра напротив трона — то были любимые сыны вождя, его бесстрашные цепные псы, сильнее прочих и духом, и телом. Попасть в их число многие желали, но чести удостаивались единицы.       Остальное войско пировало, рассредоточившись по городку: кто-то доламывал редкие уцелевшие постройки, кто-то сгруппировался у бочек с вином и элем, кто-то же просто сидел в шумных — и не очень — компаниях у разбросанных повсюду костров. Так и двое нефилимов расположились неподалеку от трона. Молодой мужчина, с парой свежих шрамов на чуть загорелом сильном лице, крутил в руках деревянную кружку и глядел в огонь. По левую от него руку гордо восседала женщина с буйной копной пурпурных волос и сверлила взглядом спины тех, кто сидел у костра Авессалома.       — И всё же я не понимаю, за какие такие заслуги Хакан... — начала разоряться женщина, но нефилим её перебил:       — Раздор. Среди воинов он теперь Раздор.       — Да плевать я хотела! Вот Северин по праву занимает место среди избранных, но этот...       — Хакан обошёл тебя. Смирись и не завидуй, Стейна.       — Он ещё у меня узнает... Получит! — шипела женщина, стискивая зажатую в пальцах хурму всё сильнее, пока сок не брызнул во все стороны.       — А если бы я попал туда раньше тебя, — нефилим отпил из кружки и ткнул указательным пальцем в сторону гогочущих воинов, — ты бы так же бесилась и охаживала меня бранью?       — Ну что ты. — Лицо Стейны разгладилось, и она ласково потрепала нефилима по колену. — Я бы не смогла, ты же мой любимый младший братец.       Весело усмехнувшись и подняв кружку в знак того, что пьёт за неё, нефилим одним глотком опрокинул в себя содержимое и уже поднялся было на ноги, чтобы сходить за новой порцией эля, как вдруг послышались звуки борьбы, шарканье ног и бранящийся визгливый женский голос. Отовсюду к костру вождя стали стягиваться нефилимы; на лицах большинства красовались гневные или презрительные гримасы. Вскоре показалась и причина общего столпотворения: два нефилима вели под руки сопротивляющегося третьего. К лицу пленника явно приложился тяжёлый кулак, на голой груди чётко отпечатался грязный след сапога. Нефилим сопротивлялся изо всех сил, пытался врыться в землю ногами, но его конвоиры были неумолимы. Мало кто сразу же заметил бредущую за конвоем женщину с разодранной одеждой и подбитым глазом. Очевидно, кричала именно она, но теперь истерику на её лице сменил вид мрачного торжества: насильника вели на суд, после которого он никуда не сможет пристроить свой огрызок.       Какими бы варварами ни слыли нефилимы, женщин своих они были обязаны уважать. Добрачные связи разрешались, но по обоюдному согласию. Для удовлетворения прочих потребностей, граничащих с жестокостью и унижением, всегда были под рукой захваченные в рабство женщины, с которыми не нужно было считаться. Насильника, посягнувшего же на женщину своего рода и застигнутого на месте преступления, должны были публично оскопить.       Оттого-то пленник так истерично сопротивлялся; суда и следствия не предвиделось: очевидцы уже донесли необходимые сведения до Авессалома, а он предпочитал не углубляться. Кивнув одному из своих воинов, старший нефилим со скучающим видом принялся изучать пострадавшую женщину, чья оголенная полная грудь тяжело вздымалась, а тёмные глаза горели от предвкушения правосудия.       Высокий темноволосый воин подошел к пленённому нефилиму почти вплотную, внимательно поглядел ему в глаза, чуть склонив голову набок. После отступил на шаг и снял с пояса небольшой золочёный серп с рунами по всей длине лезвия. Металл нацелился пленному в лицо, и тот, насколько это было возможно в его положении, попытался отстраниться и часто-часто задышал, бешено раздувая ноздри. Воин подал знак одному из конвоиров, и тот сорвал расстёгнутый ремень с осуждённого. Быстро глянув вниз, завидев, как неумолимо сползают штаны, насильник выпалил от отчаяния, вновь дернувшись в руках своих стражей:       — Хорош ты, новый палач. Каково это — лишать братьев достоинства? Или ты, евнух, мстишь так? Получил недостойную работу и радуешься? — После этих слов нефилим плюнул в лицо воина Авессалома.       Палач одним спокойным движением стёр плевок и вдруг рассмеялся хриплым и до жути заразительным смехом. Настолько заразительным, что вскоре добрая половина собравшихся не сдерживала хохота. Когда же извращённое веселье достигло апогея, сверкнуло лезвие серпа, послышался сдавленный вскрик, исполненный ужаса, а на землю шлёпнулась обильно кровоточащая отсеченная плоть. Палач небрежно стёр кровь с серпа, намазав её на скривившееся лицо горе-насильника, напрасно пытающегося согнуться, исходя на сопли.       — Займитесь раной, после нацепите ошейник и к остальным шлюхам его, — громко распорядился Авессалом, а когда палач склонил голову у его трона, добавил уже чуть тише: — Отличная работа, Смерть.       После того, как палач уселся на своё место, а несколькими минутами позже оскоплённого нефилима поставили рядом с женщинами, толпящимися за троном, веселье продолжило идти своим ходом.       — Он... он говорил тебе? Северин говорил, что отныне исполняет обязанности карающего? — хлопала глазами удивлённая Стейна.       — Нет, — покачал головой нефилим, глядя куда-то вперед. Он хотел было выпить, но вспомнил, что кружка пуста.       — Это ведь значит, что он теперь второй приближённый Авессалома, — рассуждала Стейна. — На его пути к лидерству только этот Ормар. — Имя лучшего из лучших воинов женщина процедила сквозь зубы.       — Ага, — согласился её собеседник и повернулся к сестре спиной.       — Ты куда? — насторожилась она, краем глаза наблюдая за тем, как тот самый Ормар усаживает себе на колени одну из приглянувшихся рабынь.       — За выпивкой, — ответил Агнар, хоть это на деле в его планы на оставшийся вечер и не входило.       — И мне захвати! — крикнула вдогонку Стейна, чуть привстав с места, но в качестве ответа получила лишь невнятный кивок головой.       По пути к единственному уцелевшему зданию — таверне, — где толпилась большая часть нефилимов, мужчина наткнулся на Хакана, идущего в обнимку с двумя представительницами прекрасного пола.       — Агнар! — воскликнул тот, завидев брата.       — Раздор, — склонил он голову в ответ.       — Брось ты это, — отмахнулся Хакан, хоть на деле теперь и требовал от остальных обращаться к нему по воинской кличке. — Слушай, а ты что здесь делаешь? Там уже, — он кивнул головой вправо, — всех женщин разобрали, ну, хорошеньких точно. Если поторопишься, может, и рабыню нетронутую получишь. Представляешь, — Хакан понизил голос до заговорщического шёпота, — у этих овцеводов трахаться до свадьбы было нельзя!       — Э-э, — замялся перед ответом Агнар, — в таком случае, мне не стоит задерживаться. — С этими словами он натянуто улыбнулся и поспешил обогнуть Раздора, с липнущими к нему женщинами.       — Я знал, что ты не посрамишь братских обычаев! — весело прокричал Хакан, торжественно вскинув руку с наполовину полной бутылью вина.       После этого Агнар вынужден был сменить направление, свернув туда, куда указал Хакан. Вот где царило самое низменное веселье, пропахшее потом и выпивкой. По пути его дважды чуть не затянули в борцовские состязания, трижды звали опрокинуть по чаре за победу и чуть ли не на каждом углу совали женщин в руки. И не то что бы они все ему не нравились, напротив, некоторые были очень даже милы лицом, пышны телом, но ни одна не была им желанна.       Высвободившись наконец из плена весельчаков, Агнар быстро зашагал к таверне, держась подальше от костров, не желая более быть замеченным. Обогнув длинное одноэтажное здание, сколоченное из бревен и с покрытой соломой плоской крышей, он проник внутрь через чёрный ход и очутился на кухне, как, собственно, и рассчитывал.       — Валите отсюда! — донёсся из зала твёрдый женский голос. Временная хозяйка заведения, судя по звукам ударов, явно взашей выставляла разбуянившихся нефилимов наружу. — Лавочка закрыта! Вы уже всё выжрали, свиньи!       Агнар напряженно вслушивался, опасаясь, как бы кто из пьяных собратьев не отважился повторить сегодняшний подвиг несостоявшегося насильника. Но ничего подобного не произошло, и вскоре гогот и грубый смех затихли где-то вдалеке.       Нефилим начал неспешно продвигаться к выходу, стараясь не производить лишнего шума. Но стоило ему приоткрыть дверь и высунуть из-за неё нос, как тут же получил древком метлы по голове.       — Это же я, Фрида! — зашипел он, на всякий случай прикрыв голову от новых атак.       Как и любая другая женщина их расы, Фрида умело обращалась с оружием и если кому и уступала в силе, то только мужчинам. Хотя некоторые женщины были и свирепее многих, да и кровожаднее. Она, благо, к их числу не относилась. Доброта Фриды — одна из многих положительных сторон этой женщины, — как магнит тянула его. Влекомый скорее внутренними, нежели внешними достоинствами этой женщины, он был готов всюду волочиться за ней, денно и нощно. К сожалению, а может, и к счастью, это было невозможно.       — Агнар?! — тихо вскрикнула Фрида, спешно оглядывая зал, проверяя, все ли ушли, а после кинулась запирать дверь. — Я же говорила, что тебе больше не стоит приходить. Да и разве ты не видел, что сегодня произошло у костра с тем несчастным?       — Ты за меня тáк переживаешь? — усмехнулся он, огибая стойку трактирщика. — Или за мой член?       — А есть разница? — всплеснула руками женщина. — А обо мне? Обо мне ты подумал?       — Каждый раз ты поёшь эту песню, — улыбнулся он, подходя ближе к ней, отметив по ходу, что броню она сняла, позволив телу отдыхать. Несмотря на то, что ночь была достаточно жаркой, даже душной, её руки покрылись вдруг мурашками, а через легкую ткань платья, — явно отобранного у одной из селянок, — с коротко оборванным подолом, отчетливо проглядывали заострившиеся соски.       — Агнар, уходи…       — Или что? — спросил он, наконец-то обнимая её за талию, притягивая ближе к себе. Сколько он ждал, пока представится возможность: месяц? два? Дни без неё слились в однообразный бесцветный поток.       — … или я передумаю, — твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в глаза, и даже попыталась оттолкнуть нефилима, вторгшегося столь невежественным образом в её личное пространство, но сделала это как-то вяло. — Агнар… — выдохнула она, когда он в следующий миг склонился к её шее, дабы насладиться излюбленным ароматом тела желанной женщины. — Вдруг мой муж вернётся?       Легко поцеловав немного солоноватую кожу после полного трудов дня, он ответил:       — Ормар занят овечьей женщиной. — Он потянулся к Фриде за поцелуем, но огреб жгучую пощечину, настолько сильную, что его голова мотнулась в сторону.       — Мне не обязательно знать, кого там ещё трахает мой муж, — прорычала она, тыча пальцем в широкую грудь мужчины.       — Я лишь хотел успокоить твою совесть, — пожал плечами Агнар и, игнорируя саднящую щёку, вновь наклонился к её губам.       К его удивлению, больше Фрида не противилась, отдавшись в тёплые руки, нежно охаживающие её тело. Когда она углубила поцелуй, раздвинув языком его губы, нефилим неспешно скользнул рукой под рваный подол платья, чуть сминая внутреннюю сторону бедра, лишь понемногу пробираясь выше. Он знал, что больше всего ей по душе бережное и ласковое обращение, потому и не торопился. Тем более, времени у них было предостаточно. Только когда Фрида откровенно нетерпеливо заёрзала бедрами, целуя его как никогда страстно, будто это их последний вечер в мире, он легко коснулся её промежности кончиками пальцев, чуть раздвинул половые губы, но в этот же миг отдернул руку и разорвал поцелуй.       — Я не смею продолжать. Ты же не давала своего разрешения, — произнес он наигранно трагическим голосом.       — А моё тело неясно выражается? — Фрида сдула упавшую на лицо волнистую прядь волос и опять ударила его в грудь, но в этот раз совсем легонько.       — Я хочу услышать. Всего три слова.       Фрида закатила глаза и, фыркнув, схватила его за руки, — одну положила себе на бедро, другую на левую грудь, под которой отчаянно колотилось сердце, перекачивая по жилам раскаленную страстью кровь.       — Я хочу тебя, болван.       — Уже четыре, — рассмеялся Агнар. — Но тоже сойдёт.       Едва Фрида успела открыть рот, как оказалась у нефилима на руках. Оттого, насколько неожиданно он подхватил её, женщина сначала пискнула, а потом залилась мягким смехом, попутно крепко обхватив его ногами поперек талии, целуя попеременно в щёки, нос, лоб и губы. Агнар бережно усадил её на стойку, а перед тем как продолжить прерванное действо, скинул с её плеча лямку платья, которая удерживала все эти нехитрые тряпки. Тёмно-синяя ткань с еле слышным шелестом сползла вниз, обнажив бледную аккуратную небольшую грудь Фриды, с тёмными, чуть овальными сосками. Жадно сузив глаза, женщина выпростала руку из лямки, чтобы та не стесняла движений, и потянулась к ремню его штанов. Пока она боролась с пряжкой непослушными руками, Агнар вновь провел пальцами по её влажной и тёплой промежности, раззадоривая, слегка массируя нежную плоть, но внутрь не проникая.       Фрида чуть откинулась назад, пододвинувшись нижней частью тела ближе к его паху, на языке тела выражая своё желание. Тягучая тяжесть внизу живота уже не позволяла адекватно мыслить; внутри горел самый настоящий огонь, и одного легкого дуновения хватило бы, дабы обратить его в бушующий пожар, пожирающий душу, испепеляющий сердце. Покрывая шею любовницы сильными поцелуями, Агнар почти целиком погрузил в её лоно средний палец — медленно и аккуратно. Чуть провернув его, словно намереваясь пробуриться ещё глубже, он заставил Фриду выгнуться в пояснице. Размеренно двигая пальцем вперед-назад, он срывал с её полных губ стон за стоном, но самый сладкий получил, когда добавил к активности и указательный.       Вскоре действовать осторожно ему не требовалось: Фрида сама двигалась навстречу его руке, насаживаясь на пальцы чуть ли не с остервенением, и стонала более чем громко и жарко. В момент, когда она судорожно впилась ногтями ему в спину и быстро заёрзала бедрами, он решил было, что пора переходить к несколько иным действиям. Но взглянув на Фриду, заметил, что её лицо перекошено от ужаса, а не от удовольствия. Она смотрела в окно, расположенное за его плечом, замерев в оцепенении.       — Ормар идёт, — просипела она, а тело её пошло крупной дрожью. Женщина едва справилась с запутавшейся и перекрутившейся на талии лямкой платья. — Не стой столбом! — нервно пискнула она, отталкивая его, а спрыгнув со стойки, заставила пригнуться и потащила за руку к двери на кухню. — Живо убирайся!       Агнар чуть распрямился и умудрился дотянуться до её губ. Снаружи уже действительно слышались грузные шаги и пыхтение пьяного нефилима.       — Прочь! — шикнула она, махнув рукой в сторону выхода.       — Чудесное платье, — улыбнулся Агнар и снова быстро чмокнул её в щёку.       Фрида ничего не ответила, только провела руками по лицу и выдохнула, пытаясь избавиться от волнения, от предательской дрожи. Агнар уже отвернулся, чтобы уйти, но передумал и вновь развернулся за очередным поцелуем.       — Люблю тебя, — прошептал он ей в губы.       — Глупый мальчишка, — всхлипнула она, толкая его на кухню уже изо всех сил, но он словно прирос к полу.       На входную дверь обрушилась дробь ударов, отчего женщина подпрыгнула на месте. Белые глаза Агнара терпеливо и бесстрашно смотрели на неё. Судя по решимости на лице, он был готов поставить на кон всё, лишь бы услышать от Фриды эти три заветных слова.       — И я люблю тебя, болван.       — Это уже пять, — довольно усмехнулся он и, подмигнув ей на прощание, шустро скрылся на кухне. Фрида не слышала, как закрылась за ним дверь, но надеялась, что он ушёл.       На деле он решил остаться, и не потому, что очень сильно хотел. Слушать, как Ормар вваливается в таверну и начинает орать на Фриду, удовольствия не приносило. Нет, ему совсем этого не хотелось, но выбора не было, если он не хотел попасться: за дверью собралась довольно буйная компания нефилимов — прихвостней Ормара.       — Что это за тряпки? — донесся басовитый рык из зала.       — Прикажешь ходить голой? — Голос Фриды звучал гордо и надменно, но всё же в нем истово бились заметные нотки страха.       — Снимай это. Выглядишь как шлюха.       Какое-то время ничего не было слышно, и Агнар даже понадеялся, что Ормар просто завалится спать, но не тут-то было. Через несколько минут до его слуха отчетливо долетели чавкающие шлепки и приглушенные стоны, выражающие отнюдь не наслаждение. Стиснув зубы и кулаки что было мочи, молодой нефилим старался не обращать внимания на жалобные всхлипы Фриды, вызванные той или иной звонкой пощечиной.       Вскоре после того, как в зале таверны всё затихло, Агнар вслушался в происходящее снаружи. Было тихо. Крадучись как мышь, он поспешил покинуть таверну; проскользнул незримой тенью меж крепко спящих прислужников Ормара и направился к своей палатке.       Жаловаться Фрида на Ормара не могла — она его женщина, и он может поступать так, как заблагорассудится: избивать, насиловать, даже убить. В браке они уже давно, но вот сына Фрида ему ещё не подарила, что делало её положение крайне шатким. Особенно после того, как один из нефилимов по случайности раздавил собой их и без того болеющую дочь. Ей тогда было две недели и вряд ли бы она выжила, но Ормар всё равно избил Фриду до полусмерти за невнимательность, а незадачливому нефилиму выпустил кишки и на них же подвесил.       Мысль о бегстве приходила Агнару в голову не единожды, однако что-то говорило, что ещё не время. Но теперь тот голос молчал, стоило лишь задуматься о побеге.       В этот раз он твёрдо решил украсть Фриду. Они скроются ото всех, затеряются меж миров, и следа не останется. Нужно лишь выбрать момент.