За закрытой дверью

      Курт неоднократно слышал о том, что такая долгая совместная образцово-семейная жизнь со временем сведёт на нет, притупит их чувства, превратит секс в рутинную обязанность, повинность. Но время шло, а они все так же, как и в первый их год, не могли насытиться друг другом, не могли надышаться терпким, мускусным ароматом секса. Они научились чувствовать партнера, улавливать, лишь по им двоим заметным признакам, моменты малейшего дискомфорта или приближающегося оргазма. Секс стал такой же неотъемлемой частью их жизни, как и поцелуй на удачу перед долгим рабочим днем.       Секс всегда был разным: то порывистым, страстным и даже резким, до легкой болезненности в паху на утро и не только, то нежным, обволакивающим как пенная ванна с благовониями и маслами. Они оба были непредсказуемы до безрассудства. Как-то раз (это был второй год их совместной жизни), во время приема в родительском доме Андерсонов, Курт, слегка перебрав с шампанским, уволок Блейна на задний двор к небольшой увитой плющом беседке в саду. Конечно, секс в родительском доме был под запретом по взаимному не предусматривающему пересмотра уговору, но раскрасневшиеся от поцелуев, слегка распухшие от жесткой щетины Блейна губы манили...       Едва рука Андерсона легла на плечо, он почувствовал, как под ладонью напряглись упругие мышцы. Курт поставил на землю бокал и закрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от этой ночи, этого приема. Пальцы поднялись по плечу выше, легко коснулись шеи и, нежно скользнув по ней и точеному подбородку, застыли на миг на пылающей щеке. Мягко, как осенний лист скользит к земле, Курт опустился вниз ...       Звук расстегиваемой молнии показался в вечерней тиши раскатом грома Куперу, негромко разговаривавшему внутри той самой беседки по телефону. Картина же, представшая взору, еще долго вызывала у него почти истерический смех и комментарии, понятные лишь им троим. Курт, опустившийся на колени в траву в, как и всегда, дорогих дизайнерских штанах из последней коллекции с лукавой, шкодливой полуулыбкой посасывал, нежно целовал и облизывал чувствительную головку члена Блейна, подергивавшегося от таких прикосновений. В то время как сам Блейн, облокотившись на решетку беседки еле стоял на ногах и, явно, едва сдерживал стоны, рвущиеся наружу. – О-го, братишка, я, конечно, знал, что ты подрос, но чтобы настолько! – В словах Купера сквозило неприкрытое удивление, а взгляд был направлен на то, что в данный момент находилось во рту у Хаммела.       Остаток вечера Купер хихикал как идиот, то тут, то там натыкаясь на пунцового, с опущенными глазами, резко протрезвевшего Курта.       Временами же, секс был сладок и тягуч, как хороший ликер. Особенно после ссоры. Они повздорили на самом деле из-за ерунды, какого-то пустяка, который никто из них позже и вспомнить не мог. Это было сложный период для них обоих: Блейн только что получил диплом и скитался по собеседованиям, а Курт едва держался на плаву после ухода Изабель из Vogue.com. Два человека, любящих друг друга до умопомрачения, вот уже две недели как общались только по необходимости. Курт молча оставлял ужин на столе и уходил в спальню, Блейн убирал со стола и спал на диване, Курт составлял список продуктов, Блейн также молча загружал этот "список" в холодильник. Никто не считал себя виноватым, никто не собирался извиняться за все те неприятные вещи, сказанные в пылу ссоры.       Ключ обыденно лязгнул в замке. Курт вошел в квартиру и буквально потерял дар речи. Пол под его ногами был усыпан лепестками жёлтых и красных роз, уже давно ставших символичными в их истории. На всех доступных поверхностях горели свечи, самые разные: настоящие, электрические, в подсвечниках, плавающие в небольших емкостях с водой, крупные белые и совсем маленькие разноцветные, источавшие неповторимый аромат, как будто кто-то ограбил свечной магазинчик неподалеку на углу...       Несколько минут Блейн не мог отвести взгляд, любуясь чертами любимого лица в дрожащем пламени свечей, безупречной фигурой, затянутой в легкую дизайнерскую рубашку и темные джинсы. Пальцы нежно перебирали шелковистые волосы шатена, в то время как другая ладонь застыла на груди и чутко вслушивалась в удары этого уже давно любимого им сердца. Наконец, откинув непокорную прядь, Андерсон приподнялся на носочках, осторожно коснулся губами его лба и застыл, сам до конца не веря в реальность происходящего. Губы Блейна медленно покрывали поцелуями лицо Курта, стараясь не пропустить ни одного миллиметра этой бархатистой и теплой, как у маленького ребенка, кожи. Веки. Виски. Скулы. Подбородок. Застыв на мгновение, как перед прыжком в воду, Андерсон погрузился в пьянящую нежность губ шатена, чувствуя их трепет, их жар, их влагу и уступчивую мягкость. Язык легонько разжал аккуратные зубы и проник в его рот, встретился с его шелковым языком, ласкал его, переплетался, уходил, возвращаясь вновь и вновь. Как же невыносимо долго пришлось ждать этого поцелуя! По ощущениям – целую вечность! Тем слаще он казался теперь, и невозможно было найти в себе силы, чтобы оторваться от этих пьянящих губ. – Милый мой Курт, мой сладкий мальчик, – шептал в тусклом свете свечей до боли родной голос. Хаммел не мог открыть глаза, не мог поверить, что все это происходит именно с ним. Его руки безвольно раскинулись на постели, и только бешеный ритм, отбиваемый сердцем, ощущаемый рукой Блейна под рубашкой, да прерывистое дыхание, ласкающее его лицо, возвращали в реальность и доказывали, что все происходящее не иллюзия, что он не спит. Блейн осторожно расстегнул пуговицы и раздвинул легкую ткань, обнажая прекрасную юношескую грудь, вздымающуюся и опадающую, мускулистый торс и ключицы, успевшие за две недели избавиться от бесконечных засосов. Кончики пальцев в одно мгновение легко пробежали по всему телу Курта, ощущая под собою затвердевшие соски, упругость живота и узкую полоску мягких волос, спускающуюся ниже. Губы коснулись нежной кожи его плеча и опустились вниз, лаская грудь, впиваясь в сосочки, язык поочередно пощекотал их, чем вызвал шумный рваный вздох. Блейн скользнул рукой по полусогнутой ноге, угадывая под грубой тканью совершенство тренированных мышц.       Блейн легонько подмял Курта под себя, навалился сверху, вжал в него, тут же раздвинувшего ноги, своё объятое пламенем желания тело, и Хаммел, не возражая и не пытаясь вырваться из-под него, обхватил его за плечи. Руки Курта нетерпеливо опустились по спине Блейна вниз и круговыми движениями ладоней заскользили по его упругим ягодицам, одновременно сжимая и тиская их. Всё это произошло будто в одно мгновение.       Уткнувшись носом Хаммелу в шею, тяжело дыша, Блейн судорожно задвигал задом, и Курт, не издав ни звука, жарко сопя, стал тут же торопливо стягивать с него боксеры. Всё это было как в бреду. Руки тоже скользнули вниз, и Блейн, чуть приподняв свой уже полуобнаженный зад, начал стягивать белье с Курта. Горячий напряженный член тут же оказался в ладони: Блейн легонько обхватил его, чуть сдавил, ощущая рукой уже пылающую твёрдость упругой плоти. Не до конца снятая одежда мешала им, ограничивала столь желанную свободу, и парни, всё так же ничего не говоря друг другу, на мгновение разъединились, чтобы отбросить ее совсем. "Зачем, зачем мы это делаем вот так, не поговорив, не обсудив реальной причины ссоры?" – вспыхнула глубоко в подсознании искорка здравого смысла, но любовный поток нёс их, кружил, вертел, одурманивая рассудок. И не было ни сил, ни желания этому потоку сопротивляться; любовники, всецело захваченные им, уже оба были в его безграничной власти. Последние преграды из мягкого трикотажа были сброшены, тела, равно как и нервные окончания, оголены до предела. Блейн опрокинул Курта на спину и, имитируя проникновение, стал тереться о его стройное податливое тело, то приподнимаясь, то опускаясь, судорожно сжимая ягодицы...       Сколько всё это длилось? Пять минут или целую вечность? Время остановилось, как если бы его не существовало вовсе. Спрессованные столетия нереализованного желания бушевали в обнаженных телах, в распахнувшихся навстречу друг другу душах. Наслаждение все росло, становилось запредельно невыносимым. И два разгоряченных тела, перекатываясь по смятым простыням, поочерёдно оказываясь то снизу, то сверху, ненасытно ласкали друг друга, изнемогая, шепча что-то бессвязное и бесконечно нежное. Они бесстыдно дрочили друг другу члены, то и дело глубоко целуя один другого – то нежно и медлительно, то, вдруг, торопливо и неистово – елозя друг на друге, содрогались в безграничной сладости, вжимаясь истосковавшимися, полными огня телами, будто изо всех сил стараясь проникнуть один в другого, раствориться, расплавиться друг в друге и, окончательно соединившись, превратиться в нечто цельное, нерушимое...       В той точке времени и пространства, где два тела сливаются воедино, а две души плавно перетекают в них, как в едином сосуде, искрясь и переливаясь всем неповторимым, красочным многоцветьем бриллианта в ярких солнечных лучах, за закрытой дверью спальни, просто нет места приличиям, стеснению и стыду.       Нечто чуть уловимое, теплое и нежное, зарождаясь внизу живота, растекается по венам, стремительно ускоряясь и нагреваясь до бешеной температуры, проникает в каждую клеточку сплетенных в причудливый узор тел и, взрываясь, пронзает миллиардами искр, сотрясающих предоргазменной дрожью. Блейн еще несколько раз толкается в изогнутое дугой, напряженное до предела тело Курта... и лишь на долю секунды опережает его, неистово кончая... Блаженство... Еще по инерции, зацепившись за это состояние эйфории, Курт двигает бедрами, доставляя партнеру безумно приятное чувство бесконечно длящегося оргазма, а рука Блейна продолжает мягко поддрачивать сверхчувствительный член любовника, размазывая по всей его длине сперму, лаская большим пальцем головку, провоцируя того на очередную фрикцию, немного болезненную, менее фееричную, но столь же чувственную.       Сладкая истома окутывает обоих. Блейн делает попытку медленно выйти из Курта, отчего тот поскуливает: – Останься, я хочу тебя чувствовать.       В ответ Блейн лишь крепче обнимает расслабленное тело, поглаживает, слегка щекоча кончиками пальцев его спину и покрывает едва ощутимыми поцелуями правое плечо. Они оба знают, что этот момент не продлится вечно, что член Андерсона скоро обмякнет и выскользнет сам, несмотря на усердно сжимающееся колечко мышц Курта. Но они оба очень ценят это время. Время признаний, откровений и ничем неприкрытой нежности. – Милый? – еле слышно бормочет в подушку Блейн. – Простыни. – Я люблю тебя и... к черту простыни.