Поющие в шиповнике.

- Не жалеешь? - Не о чем теперь уже жалеть. Все, что можно было, уже сделано. Остается только забыть и двигаться дальше. - Тяжело будет забыть. - Такое не забывается. Не так сразу. Вздох. Струйка сизого сигаретного дыма ползет в ноздри, заставляя юношу поморщиться и отодвинуться от курящего мужчины. - Значит, это все-таки он звонил, когда отъезжали. - Звонил, и приходил, стоя поодаль, чтобы ты его не увидел. - Трус, - хмыкнул мужчина, играя зажженной сигаретой в пальцах, - А сказал что? - Сказал, что любит. - Трус, дважды трус. Нет, даже трижды, - а потом замолчал, услышав тихий смешок собеседника. - Таких степеней еще не придумали. - Злишься на него? - Нет. Его больше для меня нет. - Не умеешь ты прощать, - вздохнул мужчина. - Умею, - ответил юноша, - Но предательство не прощают. Тем более такое. Или я не прав? - Прав. Надеюсь, что прав. Мужчина запрокинул голову, смотря в серое весеннее небо. В отдалении щебетали обрадованные теплом птицы. Оба молчали, стоя у машины, каждый смотрел в свою сторону: мужчина в тяжелое небо, юноша – на двери закусочной, из которых высунулась взъерошенная голова шестилетнего мальчонки, который завопил, что было сил: - Ну, вы идете? Уже все принесли! Двое у машины переглянулись. Мужчина весело хмыкнул и потрепал недавнего собеседника по волосам: - Пошли, а то замерзнешь совсем. Но юноша лишь покачал головой, а через секунду произнес, стесняясь собственной просьбы: - Пап… Пап, а можно мне сигарету? Мужчина удивился, но протянул ему слегка помятую пачку и зажигалку: - Только сильно не увлекайся, и долго не стой, - и ушел. А юноша стоял, смотря на дорогу, потом вынул из пачки сигарету и неумело закурил, почти сразу закашлявшись от едкого, горького дыма. Такого же горького, как те воспоминания, следы которых широким прохладным языком слизывал с асфальта первый в этом году дождь.