Не верь мне

Прим. автора: Обещала объяснить, что там Пит знает об отце Китнисс? Получайте =)       – Мистер Эвердин, распишитесь, – низенький мужчина подходит к группе людей, собравшихся у рукомойника, протягивая открытый журнал, покрытый пыльными отпечатками пальцев.       Закрутив ржавый вентиль, Алистер Эвердин стряхивает грязную воду с рук и хмуро смотрит на управляющего.       – Почему нас оторвали от работы посреди смены? – грубо спрашивает он, вытирая руки о потрёпанную ткань шахтёрского комбинезона.       – Учебная тревога, – жёлтоватое лицо клерка бледнеет в слабом свете потолочных ламп. – Было приказано проверить вашу реакцию в экстренной ситуации.       – Не припомню, чтобы здесь когда-либо проводили учебные тревоги, – Алистер подходит, чтобы поставить подпись в узкую колонку напротив своего имени.       – Здесь, пожалуйста, – клерк указывает на маленькое пустое окошко.       –Что значит эта отметка? – спрашивает Эвердин, тыкая пальцем в короткую заметку на полях.       – Это значит «полсмены».       – Как это, полсмены? До конца дня остался всего час.       Среди шахтёров, собравшихся рядом, нарастает ропот. Алистер оглядывается по сторонам, читая на лицах друзей злобу. Полсмены – ползарплаты, а значит, пол-обеда. Многие расходятся по домам, понуро опустив голову. Остаются только члены его бригады, несогласные с таким решением.       – Ставьте целую смену, – Эвердин смотрит в глубоко посаженные глазки управляющего, зная, что от страха тот может и уступить. Нужно лишь немного надавить, и у них будут деньги.       – Но я не могу. Такое распоряжение, – нелепо оправдывается клерк.       – Чьё распоряжение?       – Моё! – услышав резкий голос сзади, группа шахтёров поворачиваются к его источнику: из коридора, ведущего в шахты, выходит Главный миротворец, которого сопровождают ещё несколько военных в белых панцирях. – Мистер Эвердин, я вижу, возникло какое-то недоразумение?       Люди испуганно расступаются, отходя к оштукатуренным стенам.       – Из-за тревоги нам собираются засчитать только половину смены.       – У вас будет шанс это исправить, – Главный миротворец скалится. – Вернитесь в шахту и закончите работу. Спуститесь в дальнюю выработку.       – За моей бригадой закреплён третий сектор, – твёрдо говорит Алистер.       – Дальняя. Выработка, – произносит Глава Миротворцев, смотря на него в упор.       Шахтёры переговариваются вполголоса и бросают друг на друга выразительные взгляды: никто не спускался так глубоко вот уже несколько месяцев. С тех пор как самую дальнюю часть шахты закрыли, туда ходили лишь миротворцы и приезжие работники. То и дело из глубины доносились звуки, но конвейер не поднимал на поверхность угля.       – Сходи за клеткой, – не теряя зрительный контакт с Главой Миротворцев, Алистер жестом отсылает рабочего выполнить поручение.       Тот скрывается в соседней комнате, из которой доносится непрерывный шум, и вносит западню из тонких прутьев с маленькой жёлтой канарейкой внутри. Птица отчаянно щебечет. Бригада расходится за инструментами и вновь собирается в центре комнаты. Руки сжимают кирки.       Кивнув товарищам, Эвердин идёт к туннелю, ведущему к лифту, и чуть задевает плечом миротворца. Шахтёрский комбинезон со свистом скользит по жёсткому панцирю. За спиной мужчины раздаётся топот десятков ног, он оглядывается: за ним следует вся бригада.       Алистер заходит в лифт, стонущий под шагами, и бросает последний взгляд на миротворцев, оставшихся на месте. Мутный свет ламп отражается в белом пластике. Решётчатая дверь закрывается, и хлипкий лифт со скрипом едет вниз.       – Ты связался с Серыми? – тихо спрашивает Хоторн в самое ухо. – Когда они достанут нам оружие?       – Я видел двоих из Тринадцатого два дня назад. Обычные связные, – осторожный голос Алистера тонет в скрипах лифта. – Ты же знаешь, что они крысы, и нам не стоит ожидать многого. Как и полагаться на них.       – Да, только у меня больше нет сил терпеть издевательства, – голубые глаза друга зло щурятся, последние лучи света гаснут, и всё погружается в темноту.       Они включают лампы на шлемах и едут в самую глубину шахты, ступая по наклонному спуску. Мёртвая полоса конвейера бежит рядом, а стены неровно мерцают в дрожащем свете. Деревянные опоры, въевшиеся в породу, не дают массе грунта обвалиться им на головы.       Впереди темнеет тупик: туннель обрывается в десятке метров от них. Стены не видно: свет последней мутной лампы рассеивается во мраке. Подойдя к старому мотору, Алистер включает машину, отчего лента конвейера оживает и начинает ползти к выходу, издавая ужасный грохот.       – Что, чёрт возьми, они тут делали? Ничего не починили! – кричит один из шахтёров, стараясь перекрыть шум.       Бригада с ропотом принимается за работу. Кто-то переговаривается, их голоса заглушает гудение мотора. Канарейка скачет по клетке, без конца щебеча.       Спины покрываются испариной, а низкий потолок даже не даёт разогнуться и встать в полный рост. Ворочая лопатами, шахтёры закидывают руду на пыльный конвейер.       То и дело Алистер осматривает каждого из бригады: все работают, сжав зубы, вытирают пот со лба грязными рукавами комбинезонов. Он постоянно поглядывает на часы: прошло всего полчаса, а сил уже ни у кого не осталось. Самый молодой из шахтёров устало отбрасывает лопату и идёт к глухой стене тупика.       – Маккой, ты куда? – окликает его Алистер.       Налобный фонарь на каске работника освещает неровную породу и проём в стене.       – Что это такое?– в голосе шахтёра слышится удивление и любопытство. Он всматривается в темноту. – Здесь же не было никаких ответвлений.       – Не заходи, – Алистер делает предупреждающий знак рукой. – Там есть освещение?       – Нет. Темно. Потолок высокий. Не вижу ничего. Кажется, у меня лампа разрядилась.       – Не вздумай идти туда. Вдруг там яма или… – Алистер не договаривает из-за отдалённого шума лифта, едва различимого за шумом конвейера. – Что за чёрт? – он поворачивает голову в направлении выхода, но оттуда больше не доносится ни звука.       По его спине ползёт холодок, и Эвердин резко оборачивается: шахтёры как ни в чём не бывало продолжают работу. Он бегло пересчитывает их, и желудок неприятно скучивает.       – Маккой! – зовёт Алистер.       Ответа нет. Рабочие озираются по сторонам, ища исчезнувшего товарища.       – Маккой! – Эвердин подходит к проёму в стене. Неверный свет фонаря горит где-то вдали. Ответа нет.       Из темноты слышится неясный скрежет и шорохи. Приближаются. Не только из нового ответвления, но и со стороны лифта. Слышны голоса. Десять лопат друг за другом врезаются в землю и замирают, а шахтёры напряжённо вглядываются в слабо освещённый туннель.       Топот ног приближается, и Алистер узнаёт среди шума низкий голос Главы Миротворцев.       – Достаточно! – говорит тот, подходя к шахтёрам. За ним следуют военные. – Вы можете идти.       Выключая мотор, Алистер бросает взгляд на часы: прошло ровно сорок пять минут. С чего бы миротворцам давать им поблажки? Он застывает в нерешительности, думая о том, куда же подевался Маккой, и почему тот не отвечает, пока шахтёры собирают брошенные на землю инструменты и друг за другом идут к выходу. Миротворцы же, напротив, петляют между ними, направляясь к тупику. Двое обходят его по бокам.       Резкий щелчок раздаётся вдали, а за ним десяток других, люди вскрикивают, и через миг у него на запястьях захлопываются наручники. Шахтёры пытаются вырваться, но каждого зажимают два миротворца.       – Что это значит? – спрашивает Эвердин и вздрагивает, когда до его слуха доносятся приглушённые стоны, исходящие из тёмного ответвления.       – Нам надо поговорить, – Глава Миротворцев делает знак своим людям, и в спины пленникам утыкаются дула пистолетов. – Ведите их!       К удивлению Эвердина, их толкают не к лифту, а к тупику, он едва не падает в пустоту тёмного туннеля, когда включается свет. Маккой лежит на полу, его висок разбит, и кровь на полу кажется чёрной. Каска валяется рядом. Вокруг него – ещё десяток миротворцев. А в углу комнаты – деревянный эшафот. У Алистера темнеет в глазах.       Толчками их загоняют в центр комнаты. В гробовом молчании Глава Миротворцев разворачивает потрёпанную бумагу.       – За сотрудничество с вражескими силами и подготовку заговора против Панема, – зачитывает он под хмурые взгляды шахтёров, – настоящим указом вы приговариваетесь к смертной казни через повешение.       Едва последние слова зависают в воздухе, Хоторн вырывается из рук миротворцев. Другие следуют за ним: толкают военных плечами, неловко орудуя скованными руками, пинают и валят их на землю, придавливая своими телами.       Алистер расталкивает двоих, что держат его, локтями и набрасывается на миротворцев, когда раздаётся первый выстрел. Хоторн, прижавший одного из военных, падает на землю. Один за другим звучат десять выстрелов, и после каждого пол окрашивает свежая кровь. Продолжая бороться, Алистер ждёт, когда пуля вонзится и в его тело, но боль никак не приходит. С каждой секундой становится всё тише. Он понимает, что остался один.       – Собственно,– говорит Глава Миротворцев, когда Эвердина захватывают три пары рук, – приказ касался только зачинщика, – он холодно смотрит Алистеру в глаза. – Однако они оказали сопротивление при задержании.       Тяжело дыша, Эвердин переводит взгляд с одного члена бригады на другого: ни один не подаёт признаков жизни. Его взгляд мутнеет, а к горлу подступает тошнота. Все мертвы.       – Повесить предателя! – приказывает низкий голос, и миротворцы толкают Алистера к виселице.       Его ноги подгибаются и отказываются идти, военные почти несут его по деревянным ступеням наверх. Один из них накидывает ему на шею верёвку и затягивает узел. Перед глазами мелькают тёмные стены и кровавые пятна на полу.       Мысль о смерти никак не приживается в голове, Алистер вспоминает семью: жену и дочек. Как они справятся одни? Грудь сдавливает, когда Эвердин понимает, как легко он вычеркнул себя из жизни. Правда, верёвка больно трёт шею, не оставляя иллюзий.       Маккой издаёт тихий стон, но Алистер не успевает обрадоваться, что хотя бы один его товарищ выжил: в комнату входит мужчина с большим знаком Второго Дистрикта на чёрной форме. Глава Миротворцев приветствует его кивком.       Удерживающие Эвердина миротворцы расходятся, слышится резкий скрип. Пол проваливается, и его ноги зависают над пустотой.       Смерть медлит. Горло сдавливает верёвка. Голова пульсирует болью. Слух ловит последние слова: – Когда мы уйдём, взорвите здесь всё.       Воздух с трудом проникает в лёгкие, горло зудит, будто его сжимала верёвка, но это только кошмар: Пит просыпается в своей кровати, а под боком разбуженная Китнисс протирает глаза.       – Игры? – шепчет она.       – Да, – врёт Пит, – засыпай.       Девушка ворочается ещё несколько минут и, наконец, снова проваливается в сон, а он долго не может уснуть, прокручивая в голове этот навязчивый кошмар. Мозг придумывает новые детали, делая его всё реалистичнее. И повторяет раз за разом.       Тогда Сноу впервые посетил его в камере. Пит, прикованный к кровати, едва мог думать, ведь яд уже тёк по венам, разрушая воспоминания. Должно быть, умно составленная речь пропала даром, потому что он с трудом различал слова президента, обитая где-то между вымыслом и реальностью.       Запоминались лишь отрывки предложений и холодная рука Сноу, который якобы сочувственно похлопывал его по голому плечу – прямо по полосам сырого мяса, оставленным плетью.       – У мисс Эвердин предательство в крови, – голос президента вторил шёпоту ядовитой желчи, разливающейся у Пита в груди. – Ещё её отец когда-то водил дружбу с Тринадцатым Дистриктом.       Он с трудом открыл глаза, морщась от боли, раздирающей тело на части. Закусив губу, Пит посмотрел на Сноу, пытаясь изобразить пренебрежение, насколько оно вообще было возможно в таком жалком положении.       – Я вижу, вам интересно, – заметил Сноу. – Мистер Эвердин собирался поднять восстание. Ничего серьёзного, но с помощью Тринадцатого он, пожалуй, мог бы вызвать некоторое неудобство. Так или иначе, пеньковая верёвка его успокоила. В то время в Двенадцатом был очень талантливый Глава Миротворцев. Мог убрать кого угодно так, чтобы было похоже на несчастный случай.       Дыхание Пита участилось, ремни больно сдавили грудь, быстро наполняющуюся воздухом, а позвоночник против воли стал выгибаться в дугу. Резь обожгла глаза.       – Эвердины всех предают, мистер Мелларк. Меня, вас. У них дурная кровь, – последние слова президента утонули в непрекращающемся шуме, наполняющем голову, и Пит, наконец, смог потерять сознание.       Тайна часто возвращалась, вызывая мучительные сны, после которых он просыпался, чувствуя, что задыхается. Правда – слишком тяжкое бремя, чтобы нести его в одиночку, но Пит пообещал себе, что она не узнает. Никогда не узнает.