О чае, о кофе, о любви...

– Это фигня какая-то. – Сам ты фигня! Смотри внимательнее. Над стойкой склонились две головы. – Куст. Или гриб. – Куст! Да где куст-то? Это ж ясно-понятно хризантема. – Где? Мой боевой пыл спотыкается и гаснет. А я пришел, кстати, карать. Но скажите мне, как и кого, если Марта впервые без тонны макияжа, скрывающего привычные уже следы слез? Увидев меня, она кивает на чашки с кофе и требует: – Жек, смотри, ты видишь – это хризантема? Я вглядываюсь в бесформенную кляксу кофе и согласно киваю. Конечно, хризантема, лишь бы все улыбались. – Хризантема – неожиданная любовь, а куст – безнадежность. Понял? Я молча внимаю этому эзотерическому диалогу, повязывая фартук. В том, что у Марты и Гамлета срослось, и не на один день, понятно по мирному утру. Обычно Марта случайно отлюбленных, утром погнобив для ускорения, быстро выписывала из круга общения. А тут сидят, в одну чашку пялятся. Подружайки, блин! Или я чего-то не догоняю? И как теперь влезать со своим допросом про слабительное? Я, похмыкав, перебираю коробки и баночки в надежде обнаружить ту самую смесь. И нет. Уфффф… Погадайте и мне на кофейной гуще? День набирает обороты. Чай с жасмином. Зеленый с мятой. Просто с лимоном. И кофе-кофе-кофе. Скучные заказы, пустой молочник, просыпанный сахар, перец не на своем месте…. Раздражаясь, я кошусь на работающего рядом Гамлета. Раздражаясь еще сильнее от того, что горло по-прежнему продирает даже от простой попытки глотать, а голос похож на карканье вороны. Гамлет же вполне комфортно чувствует себя за моей – моей! – стойкой. Марта, плюхнув перед ним очередную стопку заказов, поощрительно похлопывает его по руке: – У тебя прям бенефис какой-то, принц ты наш Датский. Предательница. Я булькаю, как перекипевший чайник, подмечая любое мелкое движение Гамлета. Хочется гаркнуть и вылиться язвительным потоком неудовольствия так, что скулы сводит. А он шустро, с какой-то ненормальной абсолютной отточенностью движений, мечется от кофемашины к плите. Творец, мать его. Срываю фартук и ушиваюсь в подсобку. Пнув пару раз мебель, шиплю от боли. Так мне и надо. Пометавшись еще минут пять по крохотной комнатке, наконец, выплываю к барной стойке. И застываю. У стойки с довольной улыбкой чеширского кота сидит Егор и машинально топит островок взбитых сливок в кофе. Я дергаюсь навстречу и влетаю в прострацию, зависнув в золоте его глаз. Я никогда не видел таких глаз. Желтые… нет, истинно золотые, как роскошный императорский чай. – Привет, чайных дел мастер. Как же тебе дышится? – улыбается док. Дышится? Дышится… Я с трудом проталкиваю глоток воздуха и отмираю. Спрятать бы задрожавшие руки и отмотать пленку ровно до того момента, когда я еще не втиснул ему рекламку кофейни. «Зачем мне это? Я не хочу! Не хочу!» – яростно стучат молоточки в висках предвестниками паники. Но док не оставляет мне шанса, он протягивает руку и легко касается лба. И я, словно взбесившийся сенсорный экран, бестолково реагирую сразу всеми функциями. Док, покрутившись на стуле, командует: – Отомри! Боишься врачей? Не боись, я без уколов. – Я… я сейчас. Заметавшись между стойкой и плитой под гробовое молчание Марты, возникшей рядом, я пытаюсь найти себя в привычных действиях. Высокая прозрачная чашка, ложку коричневых ароматных шариков туда и залить негорячей водой, слить, дав чаю вздохнуть, и залить еще раз. Хватит. Накрыть сферой и… не могу. Если я подниму чашку, то расплещу чай, раскрывая свою внутреннюю истерику. Я с мольбой смотрю на Марту, та, поджав губы, ставит чай перед доком. Он заинтересованно наблюдает за танцем чаинок, давая мне время. – Я зря пришел? – Егор, видимо, не имеет привычки ходить вокруг да около. – Что ты… – разрываюсь я между желанием испариться и вцепиться в него мертвой хваткой. – Жеееень… – Марта с грацией синего кита втискивается в наш состоящий из полувопросов диалог. – Это что еще за «скорая помощь»? – Это Егор, – я выкручиваю в руках салфетку до состояния полной непригодности. – Он врач. В больнице тогда помог… – косноязычие сдает меня с потрохами. Егор лучится теплой улыбкой, вызывая у меня сильнейшую сердечную аритмию. – Это хорошо, что врач, лечиться нашему Женечке надо. Совсем на всю голову плохой стал… – бубнит Марта, оттирая меня в сторону подсобки. – Очумел, да? – шипит она уже мне.– Да что с тобой происходит? У него же на лбу написано, натурален, как стопроцентный хлопок. Куда ты со своим латексом? М? Функции моего организма продолжают сходить с ума: я успеваю мучительно залиться волной первоклассного румянца, вспотеть, потом так же стремительно побледнеть, и под конец меня уже трясет. Я выглядываю из-за плеча Марты, надеясь, что в моей голове созреет хоть какая-то благопристойная отмазка этому разыгравшемуся фарсу. Но отмазываться уже не нужно. На стойке стоит нетронутая чашка, и чаинки печально опускаются на дно, ибо тот, для кого они танцевали, исчез. Заскулить и рвануть следом! Я найду его. Как собака возьму след и найду! Марта встряхивает меня за шиворот: – Вруби мозги! Я тебя умоляю! Вот тут-то я точно жалею, что эти самые мозги у меня есть. И они, повинуясь команде, «врубаются», подкидывая мне сотни цепких, словно семена чертополоха, мыслишек, которые намертво впиваются в воздушный шлейф моей мечты, раздражая и царапая сознание. – Спасибо, – киваю я Марте. – Что-то на меня накатило. Отвернувшись, я принимаюсь полировать и без того сияющие чистотой чашки. Хочется выть. Тонко. Надломленно. Безнадежно. Обычный день, обычные лица, привычная суета… А я впервые чувствую, насколько глубока пропасть между мной и «нормальными» людьми. Почему? Почему саудтреком к моему внутреннему армагеддону звучит ничем не примечательная повседневность? Хоть бы какая мало-мальская катастрофа. Хоть что-то созвучное бы… – Эй! – выдергивает меня из небытия недовольный окрик. – Жень! Я превратился в невидимку? Налей мне кофе с коньяком. Я с удивлением гляжу на Артема. Небрежная щетина, собранный кое-как хвост, заплывшие глаза и покрасневший нос. Боги тоже болеют? – Хер ли приперся? – Марта моментально нарисовывается рядом. – Ты что, простыл? – без перехода продолжает она. – Чего не лежишь дома, бацилла? Жень, какой коньяк? Ошалел? Сделай ему чай с лимоном и медом. – Я за лекарством вышел. Жень, я же тебе сказал – кофе с коньяком. Нафига мне твой чай? – Ну да, ну да, брутальные мачо пьют исключительно черный кофе с коньяком, – фыркает Марта. – «Мачо» в переводе с испанского «бык», подразумевается глупое, но сексуально активное животное. А я думаю о себе немножечко лучше, с твоего позволения. – Какая точная характеристика, однако, – Марта забирает чашку с кофе. – А что, добрые феи не могут принести тебе лекарство, поставить градусник и сварить куриный бульон? В крайнем случае, все это заказать и оплатить? – Все сам, все сам. Прекрасным феям нужен праздник жизни, а не серые будни. Устал я греться у чужого огня, Но где же сердце, что полюбит меня? Живу без ласки, боль свою затая, Всегда быть в маске – судьба моя, – дурашливо затягивает Марта. Артем усмехается, пряча улыбку в навязанной чашке чая с лимоном и медом. Я и Гамлет ошалело наблюдаем эту интермедию. Когда Марта все же выставляет Артема из кофейни, как-то уж слишком ласково подкалывая, Гамлет переводит на меня растерянный взгляд и многозначительно произносит: – Что-то мне кажется, не было там никаких хризантем. Стопроцентный куст. А что я? Я хотел катастрофы. Вот она, кажется, грянула. Причем еще вчера.