Одержимость

Я схожу с ума. Схожу. С ума. Вулканцы не сходят с ума. Вулканцы не подвержены болезням мозга. Но я схожу с ума. Хотя в человеческом языке есть более подходящее мне понятие. Одержимость. Я одержим Джеймсом Тиберием Кирком. Какая ирония. Жаль, что здесь нет тех, кто мог бы оценить ее. Посмеяться над заносчивым, холодным «роботом», потерявшим последний рассудок и жалкие остатки самоконтроля. Я стою у иллюминатора капитанской каюты и смотрю на то, как проплывают звезды сквозь призрачное тело спящего Джима, уютно и тихо сопящего на своей кровати позади меня. Я смотрю на его отражение в стекле и не могу думать о чем-то другом, кроме него. Звездное небо уже не притягивает мой взгляд, мне все равно, куда и зачем мы летим. Мир вокруг поблек, словно разом растерял все краски. Забавно, я стал поэтом? Вулканцы ценят и понимают красоту, а я не видел ничего красивее ясных синих глаз, выразительных скул и сильного, такого желанного тела. После «смерти» Кирка что-то сломалось в нас обоих. До того дня я не знал, что такое слезы, не знал, что можно кричать только от эмоций, словно разрывающих тебя изнутри. Но даже после воскрешения все было еще не так плохо. Мои демоны проснулись, когда я познал Кирка, как любовника, как любимого. Познал тебя, мой Джеймс. Я помню, как мы ссорились, помню, что почти перешли на крик. А потом я осознал себя, вколачивающимся в податливое, распростертое подо мной тело капитана. Мгновенный ужас почти парализовал меня, я хотел отшатнуться, но Джеймс не пустил, обняв меня, прижав к себе. Он стонал так сладко, так горячо, что я потерялся. Утонул в его потемневших глазах, оставил рассудок меж его раскинутых ног, увяз в его поцелуях. Я не смог остановиться, и ящик Пандоры был открыт. Мне мало его. Я ревную его даже к капитанскому креслу. Я сверну шею любому, кто кинет на него косой взгляд. Он мой. Мой. МОЙ. Я знаю, что болен. Что стал опасен. Но это сильнее меня. Когда мы в постели, я не могу оторваться от него, разжать руки, отпустить. Я слизываю запах с его кожи, жадно заглатываю его член, вырывая у Джеймса крики и стоны, и никак не могу насытиться его вкусом, ароматом тела, им самим. Мне мало, и я хочу еще и еще. Его тело, его сердце, его душу, его разум. Он принадлежит мне, мы оба это знаем, но мне мало и этого. Я думал, что смогу излечиться от этой тяги, взять желания под контроль, если ограничу себя в близости с ним. Это было логично. Это сделало все только хуже. Уже на второй день я не мог отвести взгляда от чувственных губ, не слышал приказов и мечтал только о том, чтобы взять капитана прямо в его кресле. И мне было все равно, что это увидит кто-то еще. Поймав себя на этом, я понял, что проиграл сам себе. Я ненавижу его. Так ярко, сильно, оглушающе. За то, что не могу избавиться от мыслей о нем. За то, что хочу его снова через две минуты и шестнадцать секунд после оргазма. Это страшно. Это больно. Я ненавижу Джеймса за то, что не могу отказаться от него. За то, что вижу только его. Живу только им и рядом с ним. Я ненавижу его. Я хочу его. Я люблю его. Не отдам. Никому. Никогда. Одна мысль о том, что он посмотрит на кого-то другого, вызывает бешенство. Я готов убить его, лишь бы он остался только моим. С каждым днем мои ласки оставляют на нем все больше следов, они становятся все болезненнее, но Джеймс принимает их, подается, мурчит и ластится. И я все больше погружаюсь в него, словно в зыбучий песок. Логика уже не в состоянии помочь, самоконтроль давно истаял от жара поцелуев. Джеймс спит, обнимая подушку, а я смотрю на его отражение в иллюминаторе. Пока смотрю. Пока держусь, сжав кулаки и стиснув зубы. Но пройдет совсем немного времени, и я вернусь в кровать. Буду долго смотреть в его лицо, а потом коснусь кончиками пальцев его ресниц. Очерчу скулу, поглажу губы, наслаждаясь его горячим дыханием. Но этого мне мало, и я потянусь к его губам. Он спит, поэтому я буду целовать их осторожно, боясь разбудить Джеймса. Его губы еще припухшие, изнасилованные мной во время близости всего лишь час назад. Такие сладкие, такие манящие. Хочется впиться в них зубами так, чтобы выступила кровь. Так, чтобы осталось на них клеймо принадлежности. Мой Джеймс. Только мой. У него чувствительные плечи, и я долго буду рисовать узоры на коже, глазами прослеживая оставленные мной следы. Я знаю, что они ноют при каждом его движении, и во мне плещется чувство вины, но глухого удовлетворения гораздо больше. Еще знак. Еще клеймо. Мой Джеймс. Только мой. Я всегда считал себя сдержанным, хорошо знающим границы приличия. Но с Джеймсом никогда не работали правила. Стыд? Я не знаю значение этого слова. Границы? Только не с Джеймсом. Мне все равно, пришел ли Джеймс с тренировки или только вышел из душа. Горько-соленый вкус капелек пота или свежести геля для душа – я все равно соберу его с кожи губами, языком. Сейчас он спит, он расслаблен, а это значит, что, закончив с его спиной, я спущусь ниже. Буду долго-долго гладить бедра и упругие ягодицы, а потом скользну внутрь его тела языком. Противно? Грязно? Нет. Я буду трахать его так, пока он не застонет во сне, раздвинув ноги еще сильнее. Для того чтобы я мог поставить еще одно клеймо. Мой Джеймс. Только мой. Мне мало его. Всегда будет мало. Даже когда он перевернется на спину, явив моему взору ровный, красивый и уже возбужденный моими ласками ствол. Я приму его в себя настолько глубоко, насколько смогу. А потом вылижу его досуха, собирая белесые потеки губами. И мой голод утихнет. До следующего дня, до завтрашнего утра. Чтобы потом заявить о себе с новой силой. Мне все равно – брать или отдаваться. Я просто хочу Джеймса. Я просто хочу. Я знаю, что похож на наркомана. Я знаю, что одержим. Я знаю, что должен быть в ужасе, ведь это нелогично. Но во сне Джеймс отпускает подушку, переворачивается на спину так, что одеяло ползет вниз, обнажая плоский живот, тазовую косточку, бедро и покоящийся в облаке золотистых волос член, и мне уже все равно. Болен. Одержим. Но это мой Джеймс. Только мой.