А чего ты боишься больше всего?

«Сообщение специального корреспондента германского радио: немецкая армия сокрушила организованное сопротивление русских войск на пороге Москвы, этой колоссальной столицы русских…» Двадцать пять километров, двадцать пять километров отделяли сейчас Ивана от смерти. Он был готов к тому, что скоро эти двадцать пять километров растают как снег весной, обнажая тёмную землю. Он был готов к тому, что попадётся в лапы этого ещё не известного существа. Но отдать этому неизвестному своих родных и близких. Нет. Никогда. Костьми ляжет, но не отдаст ни Петю, ни Василису, ни Наташу с Ольгой и прибалтами. Никого. Никогда. Нет. «…Уже ничто не может остановить наступательный порыв нашего отважного вермахта. Уже не месяцы, недели, или дни, а, может быть, только часы отделяют немецкую армию и всю Германскую империю от окончания этой кровопролитной войны…» В какой-то момент смерть стала приобретать вполне конкретные черты. Вовсе не старая скрюченная карга с косой, скорее, высокий мужчина. Со светлыми зачёсанными назад волосами, смелым взглядом, с наганом в руке. А, блин, не смерть, всего лишь сумасшедший, окочурившийся на морозе немец. Видок был ещё тот, Людвиг был одет в форму унтерштурмфюрера летнего образца. По морозам в тонких сапогах, коротком вытертом грязью мундире. «Твою мать, да он действительно себе мозги отморозил, или он просто идеальный солдат, как и его бойцы». Он подходил всё ближе, и Иван уже видел, как немец неотрывно смотрел ему в глаза. Выражение лица спокойное, немного уставшее, будто бы говорящее «Давай я уже убью тебя и спокойно пойду домой, сяду в своё любимое кресло, книжку какую почитаю…» «…Сегодня ожидаются сообщения колоссальной важности, передаём приказ фюрера о порядке вступления победоносных войск в русскую столицу…» Проклятые фашисты, не празднуйте победу раньше времени, вы ещё не завоевали мою Москву и не завоюете. Какое-то время Иван просто рассматривал немца и думал о чём-то своём. «Странно, форма не соответствует оружию, откуда командирский наган? Его взяли на главное сражение, но при этом поставили в подчинение чуть больше тридцати человек, чтобы было проще, если он со взводом засветится где-нибудь, ведь не объяснишь никому откуда, например, взялся главнокомандующий Людвиг, а тут, совсем просто, могут даже имя в документах чьё-нибудь чужое поставить.» Людвиг уже подошел на расстояние в несколько метров. Молча с интересом смотрел на русского. - Интересно, я думал, что русские сержанты не носят с собой пистолеты Т, - Людвиг усмехнулся, а Иван обратил внимание на серый цвет лица. Немецкие солдаты, занимавшие позиции на подступах к советской столице, являли бледные тени самих себя несколькими месяцами ранее. Они по-прежнему были одеты в форму летнего образца, и теперь многие буквально замерзали заживо. От цветущих парней под слоем грязи остались кожа и кости, в желудках у них, как правило, было пусто, однако дух их не был сломлен. Они верили, что взятие первопрестольной – дело нескольких дней. «И всё-таки мы похожи. Стрелять он не будет, это умеют и рядовые солдаты. И он уверен в том, что я также не выстрелю. Чего же припёрся? Поболтать ему, что ли, захотелось…» - Поговорить, видимо, хочешь, - с той же улыбкой спросил крауц. - Мне не о чём с тобой говорить, с чего ты взял? - Ты не стреляешь, а ведь давно бы мог это сделать… - Какого чёрта ты всё это устроил? Договора вообще для тебя ничего не значат? - Ничего. - Улыбайся, улыбайся, недолго тебе и твоему вермахту осталось. - «Недолго осталось» тебе и твоей столице, - тут Иван набрал воздуха побольше и решил поведать немцу и про поляков, и про французов, и про его дальнейшую судьбу, - Знаешь, мне не терпится войти в этот город, посмотреть достопримечательности там, ну, и всё в этом духе. В следующее мгновение Людвиг отшатнулся на шаг влево, рефлекторно вздёрнув руку. Но потом вновь принял невозмутимый вид и удивлённо улыбнулся. - Тебе, Брагинский, пистолет выдали, чтобы ты им по лицу бил? - Ах, прости, что не размозжил тебе твою зализанную башку этим самым пистолетом. - Ты бы себя видел, прямо зверь! Если бы тогда не сказал, я бы и не поверил, что ты можешь бояться войны. - А? – Иван не сразу понял, о чём ему говорит враг, но как только понял, вскипел с новой силой и снова замахнулся на фрица. Тот уже не дался под тяжёлую руку и, чуть прогнувшись в пояснице, скрутил эту самую руку за спину Ивана. Посильнее потянув за запястье вверх по шинели, к голове, и дождавшись недовольного выдоха-рыка, немец нагнулся и хотел что-то прошипеть на ухо противнику. Брагинский резко распрямился, долбанув аккуратную «фашистскую гадину» по лицу. Высвободил руку и резко обернулся, инстинктивно подогнув немного колени в ожидании нападения. Брагинский довольно дёрнул уголком рта, увидев сломанный нос и выпавшую из общей зачёсанности светлую прядь немецких волос. Все чувства невероятно обострились. Увидел как Василиса с добровольцами бросилась в атаку, услышал далёкое, но такое близкое сердцу «Ура!», скользнул взглядом по ровному шву на рукаве немецкой эсэсовской форме, посчитал количество ударов собственного сердца, ногой скользнул по замёрзшей грязи на земле. В какой-то момент Брагинский увидел отступающие немецкие формирования. Людвиг тоже заметил. Растерянно стал озираться и с раздражением оглядывать соотечественников. Отступление стало явным и массовым. Это Миша успел-таки подтянуть подкрепление с востока! Значит справились, потянули время! Кто-то из солдат задел плечо Людвига, уже совсем близко землю стали рыхлить пули и осколки снарядов. Растерянность и смятение, сменившиеся раздражением, заменились яростью. Нужно было отступать. Позорно бежать, когда оставалось совсем немного! - Послушай… - торопливо начал Иван, будто бы стараясь дать новую тему урока под звуки звонка на перемену, - Послушай меня, Людвиг, да, я боюсь войны, боюсь жутко. Но еще больше я боюсь потерять тех, ради кого я сражаюсь. И этот страх сильнее всех других. Я только теперь это понял.