А чего ты боишься больше всего?

Когда Иван вышел из кабинета и оказался на площади, ему хотелось только одного - увидеться с Василисой, ему нужно было кого-то увидеть, с кем-то постоять рядом. Он шёл к храму Василия Блаженного, она точно там. В полумраке, здесь ещё пахнет деревом, не только сажей, стоит она. Красивая, гордая, непокорная, готовая к чему-то важному. Волосы в тугой косе, военная форма, у ног, на полу, автомат Калашникова. Голова чуть опущена, а глаза, сейчас смотрят наверх, обязательно наверх. Туда, к куполу храма ли, к Богу, к небу, в котором вот-вот могут появиться вражеские самолёты, туда, наверх. Брагинский, слушая свои шаги, подошёл к подруге, приобнял за хрупкие девичьи плечики: - Я защищу тебя, никто не посмеет тебя и пальцем тронуть. - Да ладно, - лукаво улыбнулась девушка, опуская взгляд на сапоги, - трогали уже пальцем, по твоей милости. - На улицах пустынно, только военные и техника. - Женщины и дети в метро. - Ты молодец. Она обернулась и оказалась в его объятьях, щекой прикоснулась к груди и почувствовала, как дрожит голос Советской России: - Ты только держись, Васенька, ты обязательно держись. Нам с тобой совсем чуть-чуть осталось перетерпеть, надо только время чуточку потянуть, а там уже и Миша подтянется. Нам только чуточку потянуть, Васенька. - Ваня, - подняла голову, оба чуть не плакали, - даже если они войдут, я не дамся, слышишь, Ваня?! Пусть, что хотят делают, а я не дамся! Василиса как можно крепче сжала Ивана, так что свело руки, и, не оборачиваясь, чтобы он не увидел слёз, подхватила с пола автомат и побежала к выходу. Он мельком посмотрел, как она остановилась у дверей, прильнув к косяку. - Они уже очень близко. Ещё немного осталось, каких-то несколько десятков километров и я, вместе с народным ополчением смогу, наконец, устроить этим твоим немцам взбучку! - Василиса, мне на линию фронта скоро. Я только сказать тебе хотел…кое что… ты мне пообещай, хотя, нет, блин, не так. Я обещаю тебе, у нас всё получится. У нас же получится, да? - Да, - Василиса оттолкнулась руками от косяка и медленно пошла на улицу. Спрятав руки в карманы военных штанов, теперь уже он смотрел в вышину, вскинув голову. Вот-вот грянет бой. Всё готово. Осталось только успокоиться. Он вышел на улицу. Через облачную дымку пробивалось пятно солнца. Это был совсем не тот жаркий газовый шар, освещающий дорогу вперёд. Может это солнце Людвига? Солнце, которое сжигает всё неугодное. Но здесь, в Москве, это солнце просто не имеет права светить в полную силу, а сейчас пробует это сделать. И поплатится. Осталось только успокоиться. Успокоится. Прислонившись к какой-то грязной стене, он опустился на корточки, смотря прямо перед собой, Ваня тихо запел себе под нос: Гойда, гойда-гой, ніченька іде, Діточок малих спатоньки кладе. Під вікном тремтить вишенька мала, В хатку проситься, бо прийшла зима. Лицо обогрела улыбка. Сестрёнка, старшая сестрёнка пела когда-то ему эту колыбельную. Полотенцем вытирая детскую мордашку после очередной драки с половцами. Під вікном тремтить вишенька мала, В хатку проситься, бо прийшла зима. Зима так часто помогала в трудную минуту, а что теперь? Теперь распутица и вечные дожди размыли дороги так, что ни немецкие, ни советские танки не могут пройти к цели. Тоже хорошо, всё-таки, немцев хоть как-то удалось приостановить, да и отбить танковую атаку панфиловцам удалось. Гойда, гойда-гой, очка заплющи, В сні щасливому зогрієшся ти. Йди до хлопчика, люба вишенько, В колисочці вам буде тепленько. Тепленько будет, но потом, а пока, пока надо унять дрожь в ногах и возвращаться на фронт. Возможно там, в нескольких километрах от Москвы, он найдёт человека, о встрече с которым мечтал с 1941 года.