Музыка ненависти

POV Вадим С тех пор, как Старкова, мать ее, помешала мне разобраться с Антоном прошло несколько дней. За это время брат снова залег на дно. Брат. Всего четыре буквы, а сколько отвращения они во мне вызывают. Ненавижу его! Он предал всех нас ради каких-то призрачных идеалов, до которых-то и дотянуться не в состоянии. Слабак! Справедливость. Добро. Честность. Ему самому не противно от всего этого? Меня тошнит от его вечной заботы о людях, которых и людьми-то назвать сложно. Предал компанию. Меня. Ушел. Скрылся. И ради кого?! Ради наркоманов и бомжей, которым и так подыхать? Это же отбросы общества, гниль, зародыш, который нужно душить еще во чреве. И вот ради этого мусора он начал войну с INGRID»? Вражду со мной. Прометей хренов. Посмотрим, чем обернется ему его огонь. Уже больше года мечется и ничего сделать не может. Ничтожество! — Вадим Юрьевич, я не понимаю, — стон Харитонова вернул меня к реальности. И чем я думал, когда согласился заменять Войтевича? Эти «умники» не могут ответить на самые элементарные вопросы. И вот таких — интеллектуально истощенных недоумков защищает мой братец. Зачем? Чтобы в будущем сделать очередных рабов системы, полностью лишенных способности самостоятельно мыслить и действующих по чей-то указке? А почему не уступить дорогу новому обществу, лучшему? Антон всегда был идеалистом. Они на пару с Мальцевой погрязли в своих сентиментальных соплях под названием «любовь», вечно излучая добро и позитив. Тьфу. Тошно. Кому нужна эта любовь, которой скорее подходит определение «зависимость»? А эта их справедливость… Откуда им вообще знать, что это такое. Я медленно перевел взгляд с Харитонова, который все еще ждал от меня какой-нибудь реакции на Старкову. Она сидела за второй партой и со скучающим видом рисовала что-то в своей тетради, периодически бросая ненавистный взгляд на свое кресло. Иногда мне кажется, что еще немного и ее накроет истерика от такой жизни. Даже самый невнимательный заметит, что самое сложное для нее — свыкнуться с мыслью, что она инвалид, быть инвалидом. Даже когда она рассказывала про изнасилование в ее глазах не было столько боли и ненависти, как при любом упоминании о ее беспомощности. А когда я орал на нее и нарочно напомнил, что ходить она больше не сможет… Ей богу. Думал — сорвется. Но нет, сдержалась. Слишком сильная/гордая, чтобы показывать насколько сильно кровоточат ее душевные раны. А ведь она надеялась, что снова встанет. Я видел. Тогда, в лесу. Ее дурацкая улыбка выдала ее ожившую надежду. Но я обрубил ее на корню. Дал понять, что остатки своей никчемной жизни она проведет в этом кресле. И вот пусть Антон ей расскажет, как хорошо жить на этом свете. Что в мире есть много чего хорошего… Посмотрел бы я на эту картину. — Я и не сомневался, — недовольно ответил я, заполнив затянувшуюся паузу. — Ну, Вадим Юрьевич, может, вы что-нибудь попроще зададите? — заныл парень. Куда уж проще, Харитонов? Я одарил его презрительным взглядом, после чего произнес: — Не стоит. Мне и так все понятно. Двойка, Харитонов. После моих слов прозвенел звонок. Слава богу! Больше бы я такой откровенной тупости не выдержал. Радуясь, что это конец, ученики довольно быстро собрались и начали покидать класс. Даша из-за своего двухколесного агрегата оказалась позади всех. Дождавшись пока все выйдут и оставят нас вдвоем, я быстро пробрался к двери и запер ее на ключ. Старкова посмотрела на меня совершенно пустыми глазами, и даже если она удивилась или испугалась, то виду не подала. Я улыбнулся и прошел мимо нее, сев на подоконник у отрытого окна. В точности повторив мой маршрут своим взглядом, она остановила его на моих глазах. На протяжении долгого времени мы не сводили друг с друга глаз, пытаясь подавить один другого. Минута. Пять. Десять. А мы все так же смотрим глаза в глаза, замечая малейшие изменения друг в друге. Делаю глубокий вдох и чувствую ее. Ее запах буквально врывается в меня, блокируя любое постороннее проникновение.Чересчур приторно, но сейчас меня это волнует меньше всего. Слишком долго играл с ней — переиграл сам себя. Желание достигло своего пика. МОЯ. И знает это, но в глазах отражается все то же презрение. Плевать! Так даже интереснее. Не отпущу — пока не надоест.